Соотношение сил и средств к началу войны сложилось не в пользу России. Японская армия имела свыше 375 тысяч человек, 1140 орудий, 147 пулеметов. Противник развернул к 1 января 1904 года на Маньчжурском театре военных действий армию в 150 тысяч человек Русская группировка войск насчитывала 98 тысяч человек. В конечном итоге японская группировка войск на Маньчжурском ТВД[26] превосходила российскую в живой силе — в 3 раза, в артиллерии — в 8 раз, в пулеметах — в 18 раз, в кораблях — в 1,3 раза.
Японская армия отличалась дисциплиной, патриархальной нравственностью, патриотизмом. Уровень грамотности был выше, чем в русской армии. Она строилась по германскому образцу, готовилась к решительным наступательным действиям. Офицеры японской армии отличались трудолюбием, постоянным стремлением к самосовершенствованию, инициативой.
Армию строили и готовили на основе единой военной доктрины. Офицерский корпус формировался из самураев (японских дворян), воспитанных на воинских традициях своего сословия: преданности родине и императору, беспрекословном повиновении старшим, готовности к самопожертвованию, безупречном выполнении требований кодекса чести и воинского долга. Между воспитанной в национальном духе армией и обществом, где господствовали национальные ценности, существовало духовное единство. Японский народ был готов (в отличие от русского) терпеть лишения ради победы.
Заметим, что в Русско-японской войне потери убитыми и ранеными составили: офицеров — до 45 процентов, а нижних чинов — 25 процентов. Эти данные не вписываются в каноны классического военного искусства. Даже ссылки на особый менталитет русского офицера, которому присуща бравада на поле боя, граничащая с беспечностью, нарочитым презрением к смерти, эти цифры не оправдывают.
Конечно, Антон Иванович Деникин тогда еще многого знать не мог. И в этом виновата государственная машина России, державшая население и армию в полном неведении о международной политике. Результаты получились плачевные.
«В то время как в Японии весь народ, от члена Верховного тайного совета до последнего носильщика, отлично понимал и смысл и самую цель войны с Россией, — говорится в официальной истории войны, — когда чувство неприязни и мщения к русскому человеку накоплялось там годами, когда о грядущей войне с Россией говорили все и всюду, у нас предприятия на Дальнем Востоке явились для всех полной неожиданностью; смысл их понимался лишь очень немногими… Все, что могло выяснить смысл предстоящего столкновения, цели и намерения правительства, или замалчивалось, или появлялось в форме сообщений, что все обстоит благополучно. В результате в минуту, когда потребовалось общее единение между властью и народной массой, легла трудноустранимая пропасть».
Правда, интуиция капитана Деникина, помноженная на профессионализм, подсказывала ему: на Россию надвигается военная хмурь.
НА ВОЙНУ!
Желающего судьба ведет, нежелающего тащит.
…Лошадь вдруг неожиданно споткнулась, упала и поволокла вниз с горы по снегу подмятого под себя седока.
«Только это мне еще не хватало!» — подумал про себя Деникин, выбираясь из-под лошади, со стиснутыми зубами от резкой боли в помятых ногах.
Зимние маневры для него закончились плачевно: порванные связки, кровоподтеки, один палец вывихнут, один раздавлен. Постельный режим…
Но на манифест о войне с Японией отреагировал тотчас — подал рапорт в штаб округа о командировании его в действующую армию.
Благими намерениями, как часто бывает, вымощена дорога… в ад. Начались круги бюрократического ада для офицера, принявшего решение добровольно поменять уютный Варшавский гарнизон на жужжание пуль и грохот разрывов на сопках Маньчжурии.
Штаб, ссылаясь на неимение указаний свыше, в просьбе Антону Ивановичу отказал. На вторичное его обращение штаб запросил, знает ли он… английский язык?
Спрашивается, зачем? Воистину, нет страшнее русского чиновника!
Антон Иванович ответил с присущими ему чувством юмора и сарказмом: «Английского языка не знаю, но драться буду не хуже знающих»…
Он нервничал, не находил себе покоя. Наконец, его ближайший начальник, генерал Безрадецкий, которому непоседливый подчиненный не давал спокойной жизни, настойчиво повторяя одно и то же желание, послал частную телеграмму с просьбой Антона Ивановича в Петербург, в Главный штаб. И через несколько дней, в феврале 1904 года, пришло распоряжение: командировать капитана Деникина в г. Харбин в Заамурский округ пограничной стражи, что за семь тысяч километров от Варшавы.