Кэти дала слово, что будет заботиться о пианино, пока хозяйка не накопит денег, чтобы забрать его. Но дело обернулось так, что женщина не вернулась и прекрасное пианино обосновалось у Ноланов навсегда.
Маленькое, черного цвета, полированное, оно слегка мерцало. Спереди был выложен из дерева красивый узор, за которым виднелся шелк цвета увядшей розы. Крышка не откидывалась вверх, а приоткрывалась, как створка чудесной, темной, полированной раковины. С двух сторон – подсвечники. Можно вставить в них белые свечи, которые отбрасывают задумчивые тени на клавиши цвета слоновой кости, и играть при свечах. А клавиши отражались в черной крышке.
Когда Ноланы осматривали квартиру после покупки и вошли в гостиную, Фрэнси заметила только фортепьяно. Она попыталась его обнять, но ей не хватило рук. Пришлось обнять круглый табурет, обитый шелком цвета увядшей розы, и этим удовольствоваться.
Кэти смотрела на пианино счастливыми глазами. По дороге она заметила в окне этажом ниже белую табличку «Даю уроки музыки». У нее возникла идея.
Джонни сел на волшебный стульчик, который крутился вокруг своей оси, и его можно делать выше или ниже в зависимости от твоего роста, и заиграл. Конечно, играть он не умел. Ноты читать не мог, но знал несколько аккордов. Он пел и время от времени брал тот или иной аккорд, и со стороны казалось, что он аккомпанирует себе, поет под музыку. Он взял минорный аккорд, посмотрел в глаза дочери и улыбнулся грустноватой улыбкой. Фрэнси улыбнулась в ответ, ее сердце замерло от предчувствия. Он снова взял минорный аккорд, удержал подольше. Вторя его нежному эху, он чисто запел приятным голосом, добавляя кое-где новые аккорды:
Фрэнси отвела глаза в сторону, она не хотела, чтобы папа заметил ее слезы. Боялась – вдруг он спросит, почему она плачет, и ей нечего будет ответить. Она любила его и любила пианино. Она не смогла бы объяснить, в чем причина этих внезапных слез.
Кэти заговорила. В ее голосе была та забытая глубокая нежность, которой Джонни так не хватало в последнее время.
– Это ирландская песня, Джонни?
– Шотландская.
– Ты вроде бы не пел ее раньше.
– Да, не пел. Знаю ее, но не пою. На этих сборищах, где я работаю, ее никто слушать не станет. Там другое подавай, например: «Позвони мне дождливым вечером». И то пока не напьются. Тогда уж ничего, кроме «Красотки Аделины», не пройдет.
Ноланы быстро обустроились на новом месте. Знакомая мебель казалась непривычной. Фрэнси села на стул и удивилась тому, что он совсем не изменился, такой же, как на Лоример-стрит. Значит, она изменилась. Почему же стул не мог измениться?
Гостиная стала нарядной после того, как мама с папой обставили ее. На пол положили ярко-зеленый ковер с большими розовыми розами. На окна повесили тюлевые занавески кремового цвета, в центр поставили стол с мраморной столешницей, диван и два кресла из зеленого плюша. На бамбуковой этажерке в углу красовались фотографии сестер Ромли в детстве: они лежали на животиках на меховом ковре, старые тетушки с терпеливым выражением на лицах стояли по краям, в центре на стульях сидели их мужья с большими усами. На маленьких полочках стояли сувенирные чашечки. Розово-голубые, с красными розочками сорта «американская красавица». На чашечках золотыми буквами было написано «Помни меня» и «Дружба навек». Крошечные чашки с блюдцами остались Кэти на память от подруги детства, и Фрэнси запрещалось брать их, когда она играла «в домик».
На нижней полке лежала изогнутая и белая, как кость, ракушка с нежно-розовой внутренностью. Дети очень любили ее и дали ласковое имя: Тутси. Когда Фрэнси прижимала Тутси к уху, она шептала голосом моря. Иногда, чтобы повеселить детей, Джонни тоже прикладывал ее к уху, потом театральным жестом вытягивал руку, растроганно смотрел на раковину и пел:
В первый раз Фрэнси увидела море позже, когда Джонни повез их в Канарси. Море запомнилось только тем, что его шепот ничем не отличался от шепота славной малышки Тутси, домика неведомого моллюска.
Окрестные магазины играют важную роль в жизни городского ребенка. Тут он находит пищу и для тела, и для души, она поддерживает его мечты о недостижимом, которое только снится. Тут он встречает красоту, к которой так стремится.
Больше всего Фрэнси любила ломбард – не из-за несметных сокровищ, разложенных в витринах, и не из-за таинственных, закутанных в шали женщин, скользивших туда-сюда, а из-за трех больших золотых шаров, которые свешивались с потолка, блестели и покачивались, как тяжелые золотые яблоки.