Златоликий Хорс клонился к земле, освещая розовыми лучами страшное поле, где сама Смерть-Мара бродила между тел, касаясь их костлявой рукой, а мерзкий Яма пил их кровь и отнимал их жизнь. Многие раненые, но еще живые воины прикладывали к своим ранам землю, чтоб после смерти предстать перед Мором и Марой, и Мара сказала бы:
– Не могу взять того, кто наполнен землей, ибо он теперь неотделим от нее.
И чтобы боги также сказали:
Ты русич и пребудешь им, ибо взял землю в раны свои и принес ее в Навь.[26]
И тогда слетала с небес Перуница, и несла рог славы погибшим за родное Отечество.
Ибо каждому павшему на поле битвы Перуница дает испить воды живой, и испивший ее отправляется в Сваргу на Белом Коне. А там Перунько его встречает и ведет в благие свои чертоги, где он пребудет до часа Оного, пока не обретет новое тело. И так будет жить, радуясь, присно и во веки веков.[27]
А Жаля с Кариной[28] стенали над убиенными и плакали так горько, как, может, никогда еще не рыдали. Ибо они видели не только смерть русов на этом поле, но и ослабление Руси, и многую кровь, пролитую в междоусобицах, когда брат восстанет против брата и будет заключать союзы со злейшими врагами против собственных сыновей, отцов и сородичей. И те, павшие, уже не услышат плача Жали и стенаний Горыни, и Перуница не принесет им питья бессмертия, ибо падут они в войнах неправых, братоубийственных, и имена их забудутся, либо станут упоминаться потомками, как хула.
Костры догорали. Микула еще раз пошевелил веткой жар, сгреб тлеющие головешки на средину, и огонь сразу набросился на предложенный корм, облизывая древесину горячими языками.
– Завтра поутру снимаемся, отче, – вопросительно утвердительно произнес он. Старый Велимир молча кивнул. Микула встал.
– Пойду, стражу проверю…
Обойдя два поста и направившись к третьему, он услышал голоса. Дозорные не пропускали кого-то, а показавшийся знакомым голос требовал вести его «до главника Микулы».
– Кто там? – окликнул Микула.
Приблизившись, он различил в темноте силуэты человека и лошади.
– Это я, Вьюн, не признаешь? – отозвалась тень усталым голосом. Луна вышла из-за облаков, и Микула увидел Вьюна, который едва стоял на ногах, держа под уздцы великолепную белую лошадь в богатой сбруе с двумя переметными сумами позади седла.
– Ну, пошли, обопрись на меня, – Микула подставил крепкое плечо. – И почто ты в лесу шастаешь, печенеги еще могут тут ховаться, какие поразбегались, люди лихие, а ты еле живой… Отлежаться надо, горячая твоя голова, – мягко выговаривал он.
– Затем и приехал… – слабо отозвался Вьюн и закашлялся, с трудом превозмогая боль в ушибленной груди и спине. После напряженного пути его подташнивало, и кружилась голова.
Вернувшись в лагерь, Микула поручил Вьюна женщинам, ухаживавшим за ранеными, и они стали поить его отваром трав. Через некоторое время Вьюну полегчало, и он подозвал Микулу.
– Сниматься думаете? – он кивнул на уложенные телеги.
– На заре, – ответил Микула, – а что?
– А то, что надобно коней забрать, повозки, припасы кой-какие, у вас же женки, дети, скот домашний…
Микула вопросительно поднял бровь.
– Боярина Кореня повеление, отблагодарить вас за помощь, за смелость вашу, за то, что столько жизней положили ради дела святого.
– Лепшие мужики полегли… – Микула прикрыл глаза рукой.
– Печенежских коней после битвы целый табун насобирали, и телеги обозные, – продолжал Вьюн. – Вот и посылает Корень вам все необходимое для пути долгого…
Микула молчал, осмысливая услышанное. Он уже забыл, когда в последний раз ему или его людям оказывалась боярская милость, да и не любил он милостей с чужого плеча, поэтому к словам Вьюна отнесся настороженно.
– А я, коли дозволишь, с вами поеду, – добавил тот.
Микула удивился еще более:
– Так что ж это, прогнал тебя боярин, или как? Ты ж всю сечу, почитай, спас…
– Да кто тебе речет, что прогнал? Напротив, отблагодарил, – вон коня какого дал, и в сумах кое-что имеется, – лукаво подмигнул он.
– Тогда я ничего не разумею. Совсем ты меня запутал, Вьюн, одним словом! – досадливо воскликнул Микула.
– Погоди, я растолкую. – Вьюн собрался с мыслями. – Я у боярина давно служу, – начал он. – Однажды их дружина в Нов-граде стояла. Я тогда мальцом еще был, дружинником мечтал стать. Да все смеялись надо мной: мал я был, худ, да еще и скрюченный, как стручок перечный. Понимал, что такого меня не возьмут на службу, потому возле дружинников вертелся, чтоб хоть коней их погладить, чтоб накормить их, почистить дозволили, а всадникам седло или шелом подать. Некоторые прогоняли, подзатыльники отвешивали, а я все равно приходил. А потом как-то боярин Корень меня заметил, порасспросил кое о чем и велел меня с собой на учения брать. Дружинникам потеха – покатываются, глядя, как я меч двумя руками едва поднимаю, а большой щит меня и вовсе с ног валит. Но, видя, с какой охотой я за все брался, стали кой чему подучивать, а боярин все за мной зорким оком следил, видать, узрел нечто, одному ему ведомое. В общем, оставил меня при дружине и всерьез за мое обучение принялся: бегать заставлял в полном снаряжении, в воде плавать, с тростинкой на дне реки часами сидеть, ужом ползать, через канавы-ручьи перепрыгивать. И, надо сказать, выправился я, из тощего да скрюченного в нормального человека оборотился, хоть ростом невелик и в плечах неширок. Однако многие не умели делать того, чему я выучился. Потому и в изведатели меня боярин определил: прост, неприметен, везде пройду, все разузнаю.
28
Жаля, Горыня и Карыня – сестры-плакальщицы («жалеющая», «горюющая», «укоряющая»), божества похоронного обряда у древних славян (