Вячеслав Михайлович еще раз осмотрел комнату. Значит, картины на стенах и вот эти, зашитые в синюю ткань, что у него под боком, созданы тем самым художником Изенбеком, который нашел уникальные дощечки под Харьковом и вывез их в Брюссель. И он, Чумаков, теперь может коснуться полотна, ощутить энергетику автора, запечатленную маслом на многие времена. Только что он беседовал с женщиной, которая связала его с прошлым и людьми, жившими тогда. На этой старинной печатной машинке Миролюбов делал машинописные копии древних текстов. За стеклянными дверцами шкафа в объемных папках лежат его рукописи, которые можно смотреть и изучать. Все это неимоверная фантастика, которая тем не менее происходила на самом деле.
В коридоре послышались шаги, щелкнула дверь ванной, снова шаги. Но Чумаков не спешил выходить. Галина Францевна попросила его утром и после обеденного сна по возможности не выходить из комнаты, пока она не постучит в дверь.
– Я должна привести себя в порядок, вы понимаете?
Чумакова восхитила эта просьба настоящей француженки. Женщина, она в любом возрасте женщина, и не может позволить, чтобы гость, мужчина, увидел ее в беспорядке.
Наконец, послышался условный двойной стук.
– Вы не спите?
– Нет, читаю.
Закончив абзац, Чумаков вышел и увидел в соседней комнате Галину Францевну, сидящую на своем месте за столом. Вооружившись большой старинной лупой, она рассматривала шкатулки.
– Шен, зер шен, вундербар[44] – приговаривала она, разглядывая презент Чумаковых.
Им с Лидой, когда выбирали подарок на художественном рынке, тоже понравились именно эти шкатулочки. Лаконичная роспись прекрасно сочеталась с деревом и не подавляла его естественной красоты и фактуры.
Затем так же внимательно и бережно Галина Францевна стала перебирать журналы и книги, в которых говорилось о ее муже.
– Мы с супругой пишем роман об истории обретения древних дощечек и людях, к ним причастных. Расскажите, пожалуйста, о Юрии Петровиче и о себе, – попросил Чумаков, подсев к столу.
– О-о-о, – в своей привычной манере восхищения протянула Галина Францевна, – он был гений! Историк, философ, величайший поэт эмиграции. А я кто: просто «маленькая Галичка», как он меня называл. Тогда были трудные времена, Юра потерял работу. Но он много трудился дома, писал стихи, статьи, рассказы, он был мастером короткого рассказа. Вы же видите тот шкаф, он полон Юриных рукописей.
– И вы издали все эти труды? – поразился Чумаков.
– Пока двадцать два тома. Но есть еще неизданное, много стихов… Мой почтенный возраст торопит поскорее привести все в порядок, прежде чем я покину этот мир…
– Двадцать два тома?! Как же вы смогли? Вам помогали?
– Нет, я все оплачивала сама, исходя из моих скромных возможностей. Я получаю две пенсии: одну – бельгийскую за работу секретарем-машинисткой, а позднее медсестрой, а вторую – американскую, где я тоже работала медицинской сестрой. У меня так и осталось американское гражданство, и раз в полгода я езжу туда. Вот на одну пенсию живу, а на вторую издаю Юрины книги. Трудно, конечно, приходится, вы видите, ничего лишнего. Но я дала Юрочке слово, поклялась, что сделаю все для издания его трудов. Он умер на корабле «Виза» шестого ноября тысяча девятьсот семидесятого года по пути из Америки в Европу.
Когда я первого марта тысяча девятьсот семьдесят первого года сняла эту квартиру в Аахене, хотела тотчас приняться за работу. Купила шкаф и сложила в него Юрины рукописи, шкаф оказался забитым доверху. Больше, несмотря на мое огромное желание, я ничего сделать не могла: ни разобрать, ни классифицировать. Я открывала шкаф, начинала горько плакать и закрывала снова. Так длилось много месяцев. Я чувствовала себя покинутой всем миром. Но однажды позвонил знакомый, который через кого-то узнал, что мой муж умер, и захотел приехать, чтобы выразить соболезнование. Этим знакомым был Василий Федорович Скрипник, украинец по происхождению, которого мне послало само небо. Я рассказала о смерти мужа и моем обещании опубликовать его труды. Я заливалась слезами и говорила, что мне до сих пор не удалось приступить к этой грандиозной работе. Я повела его в другую комнату и открыла шкаф. Господин Скрипник взглянул туда, потом на меня, снова туда и сказал: «Я разберу архив!» И уже через неделю мы приступили к разборке рукописей. Была осень семьдесят первого года.