– Как грести в лодке, плывущей по деревянному морю?
Он щелкнул пальцами свободной руки. В небольшом пространстве машины звук получился ужасно громкий. Как будто ветку сломали.
– Отлично, мистер Маккейб, вы вспомнили вопрос Антонии. Это-то и есть третья составляющая. Теперь нам только и остается, что найти четвертую.
– Но как я об этом узнал, Барри? Как я догадался, что вопрос был третьей частью?
– Потому что вы настроились на нашу частоту. Отыскали наш канал. – Улыбаясь, он стал измерять Магде давление. – Теперь вы сможете улавливать наши сигналы.
– Объясните нормальным языком, что это значит.
– Это значит, что вы начинаете понимать.
– Но что может быть общего между этим пером, костью и вопросом?
– Не знаю. Мы надеемся, четвертая часть все это объяснит.
В больнице нас ждали Майкл и Изабелла Закридес. Они немедленно переняли бразды правления от фельдшеров, даже сестер, пришедших им помочь, выставили вон. Закридесы – старые наши друзья, к тому же оба прекрасные врачи. Когда много лет назад меня подстрелили, Майк спас мне жизнь. Глядя, как он и его жена везут по коридору носилки с Магдой, я подумал, что скоро ему придется снова заняться моей персоной, когда chez тоi[120] начнет гаснуть свет. Но прежде чем я успел до конца проникнуться этой обнадеживающей мыслью и почувствовать себя несчастным, мое внимание привлекло кое-что в дальнем конце коридора. Еще раз удостоверившись, что Магда в данную минуту во мне не нуждается, я поспешил туда.
В самом конце стоял Билл Пегг и внимательно слушал низенькую врачиху со стрижкой монахини. Ее менторский тон за десять футов вызвал у меня зубную боль. Как только я подошел, Билл жестом ее остановил.
– Погодите, доктор. Это начальник полиции Маккейб. Он должен услышать все сначала.
– В чем дело, Билл?
– Шеф, это доктор Шеллбергер. Брунгильда Шеллбергер. – Он приподнял бровь – самую малость, – но мне все сразу стало ясно.
– Здравствуйте, доктор, что здесь происходит?
– Белый мужчина по имени Джон Петанглс был доставлен к нам полчаса назад с огнестрельными ранениями живота и бедра.
Я смотрел на Билла, но слышал собственный голос: ничего, мол, Джонни, последи за Казом де Флооном, а эта сволочь всего несколькими минутами раньше пристрелила Джи-Джи и Олд-вертью.
– Дайте на все посты ориентировку: белый мужчина, возраст около шестидесяти, одет в пестрый спортивный костюм. Рост примерно пять футов и девять дюймов, вес приблизительно… сто пятьдесят фунтов. Или немного меньше.
Билл записывал мои слова в блокнот, время от времени поднимая на меня изумленный взгляд.
– Откуда тебе все это известно, шеф?
– Делай, что сказано, Билл. Как Джонни?
– Неважно. Его как раз оперируют.
– Что скажете, доктор?
Она повертела рукой туда-сюда.
– Трудно сказать что-то определенное до окончания операции.
– Кто этот тип, Фрэнни? Откуда ты знаешь, кого надо искать?
– Потом скажу. Сейчас мне нужно найти здешнего фельдшера по имени Барри.
– Барри? – переспросила доктор Шеллбергер.– У нас в больнице такого нет.
– Меня это не удивляет, – сказал я, прежде чем уйти.
Джордж и Паулина сидели в зале для посетителей, взявшись за руки. От этой картинки у меня все внутри перевернулось. Эти двое так много для меня значили.
Мне осталось провести с ними еще каких-то несколько дней, а потом я их потеряю. Джорджа, Паулину, Магду, Крейнс-Вью… мою жизнь. Как можно добраться до берега на волне такой мысли и не сорваться в пучину? Через несколько дней твоя жизнь закончится.
– Как она, Фрэнни? Она ведь поправится, да?
– Да, думаю, да. Надеюсь. Они говорят, все вроде не так уж плохо. Но нужно дождаться результата анализов. Паулина, побудешь здесь, пока я поговорю с Джорджем, ладно? Всего минут пять, не больше.
Она вцепилась мне в руку.
– Ты что-то скрываешь, да? Что-то насчет мамы?
– Да нет, нет, ничего подобного. Поверь. Просто мне надо обсудить с Джорджем кое-какие дела…
– Не обманывай меня, Фрэнни. Пожалуйста. Я знаю, ты считаешь, что я еще маленькая…
– Это неправда, Паулина. Магда твоя мать. И если бы я знал, что ее дела плохи, то от тебя не стал бы скрывать. Зачем, по-твоему, я бы стал это делать?
– Потому что ты меня считаешь малым ребенком и…
У меня оставалось так мало времени, что я обязательно должен был разобраться с Паулиной хотя бы в этом. Я взял ее за руки и притянул к себе, так что мы оказались почти нос к носу.
– Я вовсе так не считаю. Я чертовски тобой горжусь и уверен, что ты обязательно будешь победителем – ты ведь сказала об этом недавно в гараже.
Больше мне ничего не приходило в голову, а сказать нужно было так много, потому что все это кипело во мне и осаждалось глыбой льда – да, кипело и обращалось в лед одновременно. Сочетание совершенно невероятное, но со мной происходило именно это.
Жизнь – это только противоречия и умение приноравливаться к ним. Я хотел сказать этой умненькой, наивной девочке, чтобы она помолчала и послушала-я расскажу тебе, чему успел научиться, и, может, ты сумеешь этим воспользоваться. И в то же время я ничего ей не хотел говорить, и пусть себе живет в своем серебристом мыльном пузыре невинности до самого последнего момента, до тех пор, пока тот не лопнет и она не свалится на землю – гораздо более жесткую, чем она себе представляла.
– Послушай… – Но тут настала ее очередь поддерживать меня, потому что я совершенно расклеился, не смог больше сказать ничего и заплакал.
– Ты меня обманываешь, Фрэнни? Ты поэтому плачешь? Ты меня обманываешь насчет мамы?
Ее голос был нежным и мягким, как кашемир. Он задавал вопросы и в то же время успокаивал. В нем не было даже намека на осуждение. Я не сержусь, даже если ты мне соврал, я не сержусь. Я тебя прощаю и не выпущу из своих объятий, пока ты не успокоишься. Я до сегодняшнего утра и не подозревал таких качеств в этой девочке. Все они обнаружили себя как-то сразу. Сексуальная Паулина, Паулина Флиртующая, Снисходительная, Понимающая… Почему я не замечал в ней этого прежде? Почему я не потрудился узнать ее как следует?
– Ты мной довольна, Паулина? Я тебе был хорошим отчимом?
– Ну да. Конечно да. А почему ты спрашиваешь? Что случилось?
– Просто хотел узнать. Мне это очень нужно. С твоей мамой все в порядке. Клянусь, я передал тебе все, что они мне сказали. Дело совсем не в этом; просто я хотел узнать, не очень ли я тебя терроризировал.
Губы улыбнулись едва заметной улыбкой.
– Не очень. Когда мы сидели в гараже и разговаривали, я поняла, что так тебя люблю! С тобой я чувствовала, что мои слова вовсе не глупые и не идиотские. С тобой я себя почувствовала нормальной.
Мы обнялись. Мы обнялись, и я почувствовал слезы на своих щеках и тепло ее хрупкого тела.
– Не надо быть нормальной, Паулина. Даже не пытайся быть нормальной, потому что это первый признак неизлечимой болезни. Как только почувствуешь потребность быть нормальной, немедленно прими противоядие.
– И что же это за противоядие?
Мне ужасно захотелось сказать что-нибудь глубокомысленное и в то же время остроумное, чтобы она запомнила до конца своих дней. Но в голову только и пришло, что:
– Просто старайся жить своей жизнью, Паулина, и пусть никакая нормальность не притворяется тобой.
К нам подошла Изабелла Закридес – подписать бумаги. Она спросила, с кем из нас можно переговорить о состоянии Магды. Я взглядом спросил ее, есть ли какие-то новости. Она так же безмолвно ответила, что нет, ничего, просто надо выполнить формальности. Тогда я сказал, чтобы она поговорила с Паулиной, и лицо у девушки засияло от счастья и благодарности.
– Вы мне подробно расскажете, что с мамой?
– Конечно, Паулина. Давай-ка присядем, и я тебе расскажу абсолютно все.
Выйдя из больницы, я сказал Джорджу, что случилось с Джонни и что это наверняка дело рук Флоона. Еще я рассказал ему о том, что происходило между мной и Барри. Когда я закончил, на Джордже просто лица не было.