Неподалёку от Юрьевского монастыря виднелись низкие, неприметные постройки скита, в котором в строгом уединении молились ко Господу о спасении мира несколько отшельников.
— А как думаешь, батюшко, — спросил посадник, — правда ли, що под тим скитом сам царь Перун глубоко в земли похоронен?
— Бис его знает, — нахмурился Феофил. — Видомо токмо, що на сём мисти стояло наивеликое поганое капище, Горюч-каминь, а на нём златой истукан Перун-царь с серебряной молоньей в руци. Вкруг плоского круга, на коем возвышался Горюч-каминь, в ямцах располагались осемь кострищ.
— И що? Бачут, будто егда молонья с неба ударялась о Горюч-каминь, он, якобы, воспламинялся? — продолжал беседу Фома Андреевич.
— Может, так, а может, не так, — пожал плечами архиепископ. — Видомо, що воевода Добрыня тот Горюч-каминь в землю грубоко зарыл, заткнув им некий бездонный кладезь, под землёю обнаруженный. А златых идолов — их три было, один большой болван, а два маленьких — Добрыня вывез на середину Ильменя и сбросил с лодки. И вот що я в мыслях своих выпикаю — те три болванца и были теми рыбами, що на нашем ветриле изображены.
— Как так? — удивился посадник, а все сидящие вокруг невольно поближе подвинулись к архиепископу, прислушиваясь.
— Рыбы-то сии откуль? — спросил Феофил. — Из бывалок про Садка Сытинича, так?
— Вроде бы, — кивнул Фома Андреевич.
— Бывальщина бачит, що Садко об спор с купцами новгородскими извлёк тех рыбиц из вод Ильмень-озера, и они были златопёрыми. Так?
— Так... А вон, у нас боян Микулка есть, — кивнул посадник в сторону сидящего неподалёку певца. — Можно приказать ему, он споёт нам былку.
— А що, пускай и споёт, — согласился архиепископ. — Токмо я сперва добачу байку свою. Домысел же мой таков — златопёрыми те рыбицы не потому были, що на них злато перо, а потому, що то были златы перуны!..
Феофил обвёл торжествующим взглядом всех своих слушателей, у которых так и отвалились рты.
— Ого! — восхитился посадник. — Златы перуны! Ну и ну!
— Вот те и ну! — весело подмигнул Фоме Андреевичу архиепископ. — В былинке як бачено? В Новгороде большие пиры шли, а Садко проторговался, и его купцы на пиры не звали. Он в великой тузи[90] идёт на Горюч-каминь и там голосит свою горькую писню. И тогда Перун-царь пожалел его и повидал тайну про трёх рыбиц. А по моему домыслу будет так: Садко Сытинич попросту углядел лежащих на дни Ильменя златых болванцев, извлёк и тайно переплавил в рыбиц. Потом отвёз обратно и скинул в езеро.
— Пощо? Какая корысть? — удивился посадник.
— А вот пощо, — охотно пояснил архиепископ. — Поганых болванцев ему бы извлечь из воды и присвоить не дозволили бы. А рыбиц — можно. Хитёр был Садко. Тем и прославился.
— Ловко продумано! — восхитился домыслу Феофила посадник. — И ведь впрямь, мелковато Ильмень-озеро. Наиглубочайшие глубины и те — не глубже четырёх саженей[91]. И аще даже Добрыня на такой глубине, истуканцев сбросил, в ясный солнечный день, такой, як ныне, можно любое дно увидеть. Видать, удача тогда в Садка влюбилась!.. Каб и нам такого счастья!..
— Как знать... — покачал головой Феофил. — Бачут, що Садко жизнь свою в страшных муках окончил и в уме повредился.
— А в бывальщинах про то не поют, — усомнился Фома Андреевич.
— В бывальщинах далеко не про всё поют, — ответил архиепископ. — Ну що, послухаем нашего Микулку-то?
Певец, взяв гусли, не заставил себя долго упрашивать и завёл песню былинную про спор Садка с купцами-новгородцами о том, водятся ли в Ильмень-озере златопёрые рыбы. Ладья, уже выскочив на просторы Ильменя, бойко бежала по волнам воспетого в былине озера, справа и слева берега всё дальше уходили, ветер крепчал, солнце сверкало ослепительно, звуки гусельных струн и голос Микулки звонко и ладно растекались по округе. Песня была знакомая, но певец так необычно обыгрывал её, что хотелось слушать и слушать.
Некоторые из тех, кто внимал домыслам Феофила о Садке Сытиниче, потихоньку переместились к краю ладьи и теперь внимательно смотрели вниз, разглядывая неглубокое дно Ильмень-озера. Феофил мысленно усмехнулся — вот простаки! поди, надеются, что и им повезёт, как былинному счастливчику. Но ему и самому до смерти захотелось присоединиться к ним и смотреть на освещённое ярким летним солнышком дно. А как да попадётся там что-нибудь!
Гусляр пел, дойдя до того места былины, когда все отправились на ловлю чудесных рыб: