— Тьфу! Залейтесь вы, окаянные! Прожабины кувшинные!
Некоторое время свояк и шурин молча потягивали медовуху, приходя в себя после сердцепролитной битвы с бабой. Потом Агафон сказал:
— А может, он и вовсе деревянный?
Никита даже и не сразу догадался, кто деревянный.
— A-а!.. Груздь-то? Да я уж думал. Ну деревянный, ну и что? Государь скажет: «Дурите меня!» Деревянного груздя любой выточить сумеет.
— А надо так выточить, чтоб диковинно было, да раскрасить попригляднее. Андроху Лаптя попросить. Он хитёр всякие деревянные забавы вытачивать.
— Он выточит, — согласился Губоед. Андрон, знаменитый лаптеплёт, известен был и тем, что на досуге вырезал всевозможные деревянные игрушки. — А хорошо бы к тому грамоту написать на бересте — мол, сей груздь и есть самый последний. Нацарапай, Агунюшка! А я тем временем за вторым балакарем сбегаю.
Никита малость шатко побежал домой за повторением, дома выстоял в яркой, но на удивление быстролётной схватке со своей женой и уже стремился назад, неся заново наполненный кувшин, на сей раз уже не заткнутый тряпкой, отчего под мышкой у Никиты образовалось мокрое и липкое озерцо.
Золото шурин — покуда свояк бегал туда-обратно, Агафон успел начертать на куске бересты грибную грамоту: «Сия изгуба иначе сказуемая груздем яко древянна есть и во московьстиих лесах последня бысть о чём и свидетелствуем». Никита, выслушав грамоту, остался вполне доволен шуриновым старанием и с удовольствием наполнил стаканы — полдела, считай, сделано, можно и промочить горло, или, как выразилась Евдоха, кувшинную прожабину.
После почина второго балакаря из Агафона посыпались новые изобретения насчёт груздя:
— А что, если государю на еже его подать? Мол, ежище последнего груздя улавливает, а мы — ёжика. Нет? Не нравится?
— Иди, лови этого ежаку! — отмахнулся Никита. Он уже подозревал, что завтра ему будет отнюдь не до ежей.
— А может, это старичок маленький?
— Где ты того старичка возьмёшь-то?
— Давыдушку!
Давыдушка был у них в селе старый старичок, которого в младенчестве колдунья сглазила, и он с двухлетнего возраста перестал расти — голова как у взрослого человека, а туловище, руки и ноги крошечные. Никита живо представил себе, как они приносят Давыдушку к государю, как старичок-малышок заявляет о себе, будто он груздь деревянный-последний, и так смешно стало, что Никита чуть под стол не скатился со смеху. Отсмеявшись, покачал головой:
— Каб не был Давыдушка столь глуп и обидчив, можно было бы.
— Тады давай кому-нибудь уд отрежем и понесём Ивану Василичу, мол, вот он каков, последний груздь!
Это уж вовсе ни в какие ворота не лезло, хотя и тоже смешно. Вспомнили про Лаптя и отправились к нему с початым кувшином. Агафон уж хорош был, с крыльца грохнулся, встал — вся рожа в куриных подарках. Андрон принял гостей поначалу угрюмо, но, увидев кувшин со знаменитым губоедовским мёдом, смягчился и провёл односельчан через жерло новых страданий, окончившихся тем, что и Лаптева жена, плюнув, пожелала добрым христианам подавиться выпивкой.
С уважением выслушав Никиту (Агафон уже способен был только выкрикивать: «Наливай!»), Лапоть коротко и мужественно ответил:
— Изделаем!
Спустя полчаса Никита снова бежал домой с пустым кувшином под мышкой, а обратно возвращался с полным. И с шишкой на затылке, поставленной жениным ухватом. Теперь уже казалось, что дело сделано, он спасён и можно за это выпить и покруче. На сей раз он наполнил кувшин мёдом двойной крепости.
Шурин уже курлыкал, лёжа лицом на столе. Лапоть же чинно дожидался Никиту, желая продолжить. Никита сначала наливал Лаптю побольше, а себе поменьше, но потом решил, что нечего слишком перепаивать Андрона, ему ещё гриб резать, и стал наливать поровну. Помнится, Андрон кричал:
— Я тебе не груздь, а грибной дворец выточу али грибной храм, получше, чем тот, который веницейский муроль[126] поставил!
И потом Никите снилось, как они все втроём приносят государю Успенский собор, якобы сие груздь последний. Он тяжёлый и почему-то не деревянный, а тоже каменный, и государь сначала доволен, а потом недоволен: «Что ж вы, черти, дурите меня! В грамоте сказано — деревянно оно должно быть!..»
Проснувшись, он долго не мог понять, где находится. Оказалось, у Андрона Лаптя в запечье. Неподалёку похрапывал шурин Агафон. Найдя воду и напившись, Никита вдруг осознал неотвратимость нависшей над ним беды. Всё, что вчера казалось таким беспроигрышным, — резной гриб, оснащённый грамотой — теперь выглядело нелепым, дурацким. Оставалось одно — в петлю.
126
Муроль