— А разве Шарла? Не Карла? — удивился другой монах.
— По-нашему Карла, а по-ихнему Шарла, — пояснил Фома, знаток языков.
— Откуда ж они у нас-то взялись? — спросил Юшка. Фома, оставив драчуна без внимания, последовал за франками. Второй монах ответил:
— Мы их возле самого Мурома встретили, когда подходили сюда вместе с чудотворцем Ионой.
— А чего им тут надо, татям?
— Доподлинно не знаю. Говорят, служить хотят при княжиче Иванке.
— Чего-о-о?! А почему не при своём короле? — возмутился Юшка. — Вот свистоплясы!..
Тут он прикусил язык, вспомнив, у кого была кличка Свистопляс. Ведь и Ольгерд не хотел служить своему литовскому государю Ягайле. Во второй раз после «пэ!» немчура показалась Дранице не такой уж отвратительной.
— А вообще, — махнул он рукой, — видать, тоже люди. Он решил вернуться в храм, найти там Ощеру и вместе с приятелем отметить неудавшийся поединок в знаменитом муромском кружале у жидка Давидки, где даже в Великий пост, причём — страшно сказать! — даже на Страстной неделе, можно было вдоволь получить вина и пива. Не доходя до храма, он встретился с Семёном Ряполовским и спросил:
— Чего это там Иван Ощера долго не выходит?
— Плачет, — ответил Семён.
— Как так? Зачем? — удивился Юшка.
— Кается. «Грешный, — кричит, — я человек. Аксак я проклятый!» Проняло его чего-то. Напросился к Ионе немедленно исповедоваться.
— Акса-а-ак?! — разочарованно почесал в затылке Драница. — Ну и ну! Это что же мне сегодня — не быть ни биту, ни питу? Ну уж нет, один пойду.
— Постой, Юрья! — задержал его Семён. — Дело есть.
— Ну? Чего ещё?
— Ты ведь в посаде себе дом кортомишь[4]?
— Дак как раз вдвоём с Ощерой мы напополам, — ответил Юшка.
— От семьи вы далеко, люди, почитай что, холостые.
— Не-е-ет, — улыбнулся Юшка. — Холостой — полчеловека, а женатый на воле — полтора.
— Это верно, — тоже улыбнулся Семён. — Послушай, можно я к тебе после Пасхи того... разговеться явлюсь?
— Эк-к! — в восторге княкнул Юшка. — Следят братья-то, чтобы не лакомился?
— Следят, псы! А я тут того... зазнобила меня одна.
— Волокушка?
— Да нет, не волокушка. Да ну тебя!
— Не серчай уж!
— Вдовиночка молоденькая. Я уж почти сговорился с нею.
— Ну, шей, вдова, рукава! Только уговор — пусть она и другиньку прихватит, а ещё лучше двух — и для меня, и для Ощеры.
— А как если нету у неё?
— Ладно, сами разживёмся! Приводи. — Юшка похлопал боярина по плечу, весьма довольный таким поворотом в поведении добропорядочного и христолюбивого Семёна.
— Приведу, значит, — обрадовался Ряполовский.
Когда он ушёл, Юшка собрался было отправиться в Давидкино кружало в одиночестве, но тотчас и передумал, решив всё же дождаться Ощеру и передать ему разговор с Ряполовским. Особенно это было бы кстати теперь — после того, как Ощера впал в раскаяние.
Глава седьмая
МАРИЯ ЕГИПЕТСКАЯ
Когда забияка направился назад к храму, рясофорный Геннадий поспешил за ним следом, опасаясь, как бы тот снова не затеял вздоры, однако у дверей церкви драчун вступил в разговор с другим боярином, и Геннадий, обойдя их сторонкой, крестясь, вошёл в притвор. Франки стояли тут, мирно беседуя с Фомою. В самом храме, сошед с солеи, епископ Иона исповедовал плачущего бородатого здоровяка, который бил в грудь себя кулаком и без конца повторял, что он аксак и аспид. Когда Геннадий приблизился, то услышал, как, накрывая голову грешника епитрахилью, Иона сказал:
— В другой-то раз на исповеди не рыдай. Плачешь — значит, себя жалеешь, а на исповеди к себе надобно быть безжалостным. Ну, стало быть, аз, недостойный иерей, отпускаю грехи рабу Божию Иоанну во имя Отца и Сына и Святого Духа. А в епитимью тебе — не есть, не пить ничего, кроме сырой воды до Светлой седмицы и сто раз прочитать пятидесятый псалом и Символ веры.
Увидев Геннадия, Иона быстро отпустил от себя раскаявшегося и поманил послушника к себе:
— Геннадий, мешок-то мой принеси мне.
Когда рясофорный вернулся с мешком, Иона уже беседовал с шестилетним княжичем Иоанном Васильевичем, положив ему ладонь на головку. Пучок света, вплеснувшийся в храм через верхнее окно, играл на лицах праведника и мальчика.
— А брата напрасно не любишь, — говорил Иона с ласковой строгостью. — Все беды на Руси оттого только, что братья братьев лупят, заклятых врагов братьями объявляют, а те исподтишка пакостят. Запомни: нас, русских, никто не любит, только мы всех готовы приветить.