— А за что не любят нас? Мы плохие? — спросил Иванушка.
— А за что Христа невзлюбили и распяли? — вопросом на вопрос отвечал Иона. — Не за то, что плохой, а за то, что хороший. Мешал другим плохими быть, и разбойники же объявили его разбойником. Аще же не будешь брата своего любить, в иуду превратишься.
— Я буду любить, — прошептал княжич с широко распахнутыми глазами.
— И хороню, — погладил его по головке Иона. — Юрий Васильевич-то добрый, милый, нраву тихого, незлобного. А за то, что ты обещаешь жить с ним в любви и мире, вот тебе от меня подарок.
Иона взял из рук Геннадия свой мешок, развязал его, порылся и достал куклу, вырезанную из слоновой кости, с такими длинными волосами, что, ниспадая, они покрывали ей всё тело. Увидев её, Иванушка ещё шире распахнул глаза и прошептал:
— Не сгорела?! А волосы почему белые? Были чёрные.
— Волосы-то и сгорели, а сама невредима осталась, — отвечал епископ. — Её монах Фома после пожара нашёл. Ему сказали, что се твоя игрушка, он и взялся её починить. Почистил, подкрасил, новые волосы дал. Так что вот тебе твоя Мария Египетская, как новенькая.
— Благодари преосвященнейшего, — ткнул Иванушку в спину слуга Трифон.
— Спаси Христос, — пробормотал Иванушка, потеряв голос от восторга — к нему вернулась его утраченная кукла. Геннадий умилился, глядя на счастливого мальчика и думая о том, что и он когда-то был таким же шестилетним и мог радоваться беззаветно какой-нибудь безделице. Впрочем, это была не просто кукла, а образ святой страстотерпицы, почитаемой во всём Христовом мире.
— Хороша доспетка[5]! — промолвил рясофорный послушник. — Дивно хороша! Монах Фома в ночь на первое апреля во сне сподобился узреть Марию Египетскую, и она сказала ему: «Теки в Муром с Ионою, передай доспет мой будущему князю Московскому, Иоаннушке Васильевичу». Вот он с нами и отправился.
— А правда ли, что вы пешком шли от самого Шемяки? — спросил княжич.
— Нет, не правда, — улыбнулся Геннадий. — Поначалу мы на корабле плыли по Нерли-реке, после — по Клязьме до Стародуба, а от Стародуба — на повозке по Муромской дорожке. А пешком только по утрам шли — ноги размять.
— Однако же самое время нам, где-нигде, а за стол сесть да позавтракать, — сказал тут епископ Иона. — Давно-то мы на ногах, а ни крошки хлеба, ни капли воды. Можно даже завтрак с обедом совокупить.
— Милости просим, ваше преосвященство, — раздался за спиной у Геннадия приветливый голос. — Князь Муромский к себе в терем на обед приглашают.
Обернувшись, Геннадий увидел того самого боярина, который у дверей храма отвлёк беседою забияку, схватившегося с франком Бернаром.
— Только прошу сердечно — не нарицайте преосвященством. Просто батюшкою, — взмолился Иона. — Аты, боярин, никак из Ряполовских будешь? Старший?
— Семён я, — отвечал боярин. — Второй за Иваном-старшим.
Геннадий предложил епископу опереться о его плечо, спросил, не шибко ли болят ноги.
— Не белеется им что-то, Геннаша, — отвечал старец, — да и посох-то на что у меня? Эй, Иван Васильевич, — окликнул он идущего рядом княжича, — тебя никак в сон кидает? Что ж, по Причастию такое водится. Я, молодой был, одноважды как сподобился, так в храме и заснул. Не вру! Коли хочешь, ступай поспи, мы ещё с тобой велми успеем побеседовать. А вы, слуги, — обратился он во множественном Числе к Трифону, — потом рыбки ребятишкам. Белужки, калужки какой-нибудь, сёмужки, стерлядки, рыбьих яичек — благословляю ради Причастия. Успеют ещё завтра попоститися. Ну — с Богом!
На выходе из храма епископ осенил княжичей крестом. Трифон и двое других слуг повели детей великого князя Василия в их палаты, а вся гурьба, возглавляемая Ионой и Ряполовским, отправилась в большой терем князя Муромского. Мороза уже не было, под ногами больше не скрипело, воскресли весенние запахи, примятые и пришибленные ударившими три дня назад холодами, снег сделался ватным и мокрым. Уж больно много его в сей год на Руси навалило, в иных-местах до десяти пядей[6], вот и залежался аж до середины апреля. Идя неотступно за Ионою, Геннадий невзначай нагнулся, зачерпнул пригоршню снега и с удовольствием размазал его по лицу. Ему вдруг тоже, как маленькому, захотелось спать после Причастия, и он бы, может, даже отпросился, но страх как любопытно было послушать разговор епископа с Ряполовскими, взявшими на себя добровольное опекунство над Васильчатами.