— Встану и не пущу рать ордынскую, — сказал Геннадий.
— Пострадай, брате, — прослезившись, осенил игумена крестным знамением архиепископ. — Токмо смотри, никому до самого главного часа не говори, зачем едешь.
Сев на весёлого Звоншу, Геннадий во второй половине дня пятницы покинул Кремль, перебрался на другой берег Москвы-реки и поехал по Калужской дороге сперва рысцой, потом чуть быстрее — развалом. От Москвы до Боровска лежало около ста вёрст. Вечером игумен добрался до реки Нары и, переночевав в селе Фоминском, поутру отправился дальше. Приехав в Боровский монастырь, он узнал, что государь только что отправился в город принимать ордынских послов. Недовольство Вассиана вновь обретало своё основание — Иван по-прежнему вёл переговоры с татарами, вместо того чтобы дать им решительное сражение. Однако, когда государь возвратился, выяснилось, что всё совсем не так, как думает его духовник.
Рассказ о растоптании ханской басмы порадовал Геннадия ещё и тем, что, судя по всему, он прибыл самое что ни на есть вовремя. Не завтра, так послезавтра ордынская рать непременно двинется на нас. И Геннадий решил только одну ночь провести в обители праведного Пафнутия, а поутру ехать в сторону Угры, навстречу агарянам. Во время вечери он сообщил об этом государю.
— Надобно ли тебе, архимандриту, подвергать себя опасности? — спросил Иван Васильевич.
— При мне икона, писанная Андреем Рублёвым, — сказал Геннадий. — На ней Архистратиг Михаил с пылающим мечом. Хочу с ней пройти по берегу Угры. Вижу, как мудро ты затеял оборону здесь, вокруг Боровска, но не помешает и с иконой проехаться. Как-никак, а скоро Михайлов день.
— Ну что ж, с Богом, — согласился великий князь. — А с собой возьми кого-нибудь из моих бояр.
— Можно мне поехать с архимандритом? — спросил Иван Булгак.
— Не бери его, он заполошный, непременно в драку ввяжется, — стал отсоветовать государь, но Геннадий решительно возразил:
— Пусть едет. Может, мне такого и надобно.
— И я поеду, — сказал вдруг Иван Младой. — Можно?
— Что ж, поезжай, коли хочешь, — теребя свою тёмно-русую бороду, ответил великий князь, — но ежели прознаете о наступлении Ахмута, тотчас назад, ты мне под Серпуховом гораздо нужнее живой, нежели на Угре мёртвый.
— А то мне приятнее там умереть, нежели живым к отцу приехать, — усмехнулся Иван Иванович.
Так и отправились — игумен Геннадий, княжич Иван, воевода Булгак да с ними дюжина дружинников. Ехали не спеша, осторожно, внимательно вглядываясь вдаль. По пути Иван Иванович всё расспрашивал, как там на Москве, здорова ли бабушка, что с Вассианом. Геннадий отвечал, что инокиня Марфа после пожара долго страдала своим задохом, но молитвами исцелилась и теперь дышит неплохо. Москвичи постепенно смирились с тем, что Посад необходимо было сжечь, и теперь ждут, как разрешится стояние на Угре, то бишь теперь уже — Боровское стояние. Вассиан же страдает почечуем[155], почти не встаёт, но уже чувствует себя лучше, лечится пеной-лупеной, соком молочая, горчаком и думает, что коли Иван Васильевич одолеет Ахмата, все болезни пройдут и архиепископ будет на ногах встречать своего духовного сына.
— Ты-то, я гляжу, похудел, — заметил Геннадий. — Обжорство не мучает больше?
— Случается ещё, — стыдливо улыбнулся Иван Иванович. — Но реже, чем раньше. А вот ноги почему-то стали побаливать. Иной раз так ломит в ступнях, что хоть волком вой.
— Не дай Бог, камчуга[156], — покачал головой Геннадий. — Крапиву надо прикладывать. Да самую жгучую.
— А лекарь мой говорит, надо Дягилевой настойкой натирать, — сказал Иван Иванович. — Он вообще все русские средства отвергает.
— Не слушал бы ты его, жидяту, — посоветовал Булгак.
— Мачеха обидится, — вздохнул княжич.
— А лучше будет, коли помрёшь? — возразил Геннадий.
Солнце уже клонилось к закату, когда они добрались до последней заставы, расположенной в двух поприщах от угорского устья. Полтора десятка воинов сидели вокруг костра и жарили на вертеле кабанчика. Было у них и винцо.
— Что празднуем, православные? — спросил Иван Иванович.