Полк татарской конницы, сабель в триста, покидал город, нимало не обратив внимания на монаха в простых иноческих одеждах, каковым выглядел Геннадий, стоящий на краю улицы и наблюдающий за их торопливым уходом. Проводив татар взглядом, Геннадий отправился в сторону церкви, нашёл там отца-настоятеля, открылся ему, кто он такой, и попросил дать временный приют. Отец Сергий, как звали Воротынского священника, веря или не веря монаху, что он — сам архимандрит главной московской обители, уложил Геннадия в постель, подал ему горячего сбитня. Мысленно благословив отца Сергия, Геннадий, чувствуя, как быстро обволакивает его сон, спросил только:
— Много ещё агарян в городке?
— Последние только что ушли, — ответил отец Сергий, укрывая игумена тёплым одеялом. — Кажись, кончилось нашествие ихнее. Глаголят, основное охвостье ордынское уже в двенадцати вёрстах от Воротынска, за Шамордином, а сам Ахмат уже чуть ли не в Белёве. Главные же полки его — в Перемышле. Ох, а каково лютовали, каково лютовали, поганые! Всю округу разорили дочиста, не глядя, что земли сии Литве принадлежат, а Литва Орде союзница. Моего диакона Тимофея дочь пятнадцатилетнюю Парасю поймали и отнасиловали. Она теперича дар речи утратила. Чудо ещё, что церковная утварь у меня цела осталась, токмо один серебряный дискос куда-то исчез, да и то, кажись, не татары, а свои же выкрали...
Про дискос было последнее, что слышал Геннадий, проваливаясь в глубокий, всепоглощающий сон.
Проснувшись на другой день утром, Геннадий помог отцу Сергию совершить службу и благодарственный молебен об избавлении Руси от нашествия полчищ Ахмата. В полдень он засобирался в обратный путь. Отец Сергий уговаривал его ехать в телеге, предлагая, чтобы старший попович отвёз игумена до самой Калуги, но Геннадий заупрямился:
— Знал бы ты, батюшко Сергий, сколько вёрст я вместе с незабвенным святителем Ионой Московским пешком прошёл! Дойду и теперь в честь радости такой. Ну, благодарствую за приют, за ласку. Отныне молиться за тебя буду.
Погода установилась славная. Светило солнце, по небу шли розовые облака, морозец был лёгкий, ходкий. Часа за три с половиною архимандрит Чудовского монастыря дошёл до Калуги, где все с ума сходили, не зная, что и думать — куда пропал игумен?
— Виноват, грешен, — улыбался он. — В Воротынск ходил — смотреть, правда ли ушли сыроядцы. Князь Иван, простуда-то прошла?
— Чихаю, — расплываясь в улыбке, отвечал Иван Младой, подходя к Геннадию под благословение.
В последний раз переночевав в Калуге, в субботу утром отправились в сторону Боровска и всю дорогу говорили о том, каково теперь будет самодержавное житье русское, без ордынckqto царя, без ежегодной разорительной выплаты дани, без страха о том, что придут баскаки.
— Баскачьему двору не бывать отныне на Москве, — говорил Иван Иванович. — Из Замоскворечья всех ордынских жителей тоже вон. Полагаю, теперь встанет вопрос о возвращении всех Верховских княжеств[157]. Хватит уж Литве володети ими. Теперь мы будем ставить условия Казимиру.
В таковых сладостных мечтаниях и добрались сначала до Малоярославца, а потом и до Боровска, где встретились с большим конным войском, выходящим из города с самым решительным видом. По знамёнам распознали рать Андрея Горяя, Бориса Голтяя и Андрея Меньшого. Повидались и с самими Андреем и Борисом.
— Куда отправляетесь, дядя Андрей? — спросил Горяя княжич Иван.
— Ахмата бить идём, — отвечал старший из младших братьев великого князя.
— Так он же улепётывает, — удивился Иван Иванович.
— Вот мы его в хвост и в гриву добивать будем, чтоб не вознамерился, собака, назад повернуть, — мужественно прорычал Андрей Васильевич.
— Да чтоб не очень-то грабил окских жителей, — добавил Борис Васильевич.
— Бог в помощь вам, дядюшки, — поклонился дядьям Иван Младой и громко чихнул. — А что ж дяди Андрея Меньшого знамя вижу, а самого его нету?
— Он по-прежнему хворает, — ответил Андрей Васильевич, — но ратников своих отрядил с нами, потому и знамя его тут.
Простившись с Андреем и Борисом, отправились в великокняжеский дворец. Там вовсю шли приуготовления к завтрашнему великому пиру, объявленному государем во ознаменование избавления от татар. Первым повстречался красавец князь Даниил Васильевич Патрикеев-Щеня. Лицо его сияло.
157
Верховские княжества, лежащие в верховьях Оки, в то время принадлежали Литве — Воротынское, Мещовское, Козельское, Белёвское, Новосильское, Мценское, Одоевское и др.