Покуда сочевничали, потихоньку беседуя, в мире наступала длинная, таинственная ночь перед Рождеством. Из самых глубин детства до нынешних седин донёс Данила Васильевич трепетное чувство, которое неизменно охватывало его всякий раз двадцать четвёртого декабря вечером, с наступлением темноты. Вот и теперь ему вновь начинало казаться, что в эту ночь непременно произойдёт что-то чудесное, диковинное, небывалое. Жизнь его и многих хороших людей по-хорошему переменится, обновится, хотя, с другой стороны, кажется — разве мы плохо живём, разве нужны ещё какие-то перемены? А вот поди ж ты, нужны, оказывается. А какие — и сам не ведаешь.
Слуги внесли целый ушат с любимым Данилы Васильевича взваром — из шептал и груш да с небольшим количеством провесного винограда, который во взваре разбухает и так приятно лопается, когда его раскусываешь. Ушат поставили, как водится, под Рождественским образом на столец, застеленный соломою.
— Ну, — улыбнулся воевода, отведав холодного взвара, — теперь уж скоро, скоро Христос народится.
Тем не менее он прекрасно осознавал, что не скоро, что теперь начинается долгое ожидание, покуда первая звезда, после которой в этот день можно впервые поесть, проделает длинный путь и приведёт волхвов к вертепу в тот самый миг, когда там свершится величайшее чудо.
Дабы как-то убить время, Данила Васильевич решил немного прогуляться и, прицепив к поясу кистенёк да сабельку, в собольей шубе вышел из дому. Свежий морозец дыхнул ему в лицо воспоминанием о недавнем сегодняшнем сне про боровское пированье. Ишь ты, доселе стояла зима мягкая, хлюпкая; думали, и на Рождество не дождёмся мороза, ан нет — вот он, батюшка, к ночи взялся студить.
Как вспомнишь ту далёкую осень на Угре, диву даёшься — ведь с конца октября затрещали тогда морозы. Как это такое происходит в природе, что в один год зима может себе и два, и три лишних месяца оттяпать, а в другой — будто ленивая дура, у которой и справа, и слева весна с осенью деньки неделями приворовывают. Вот нынче такая зима — тетеря сонная.
А как вспомнишь ту самодержавную зимушку!..
Данила Васильевич аж зажмурился, втягивая носом победный запах мороза, такой же в точности, как тот, с которым связана была радость торжества нашего оружия и терпения. Сколько славных побед познал полководец Щеня-Патрикеев за эти двадцать пять лет после Угры, а всё равно, кажется, не было иной такой радости, как та, в Боровске, после бегства Ахмата.
Двадцатилетним юношей сражался он под знамёнами Данилы Холмского в Шелонской битве, впервые ведя за собой полк. Потом снова ходил на Новгород вместе с государем Иваном добивать губительную вольность. После победного стояния на Угре вместе с Салтыком-Травиным и Фёдором Курбским побывал за Уралом, где воевали пермяков и вогулов. Потом брал Казань, вновь вкупе с Холмским, ранен был сильно, едва выжил — быть может, от одного только сознания, что Казань наша, и выкарабкался с того света на этот. Больше года лечился, а вылечившись — снова в бой, на Вятку, с Григорьем Морозовым. Вёл он на взбунтовавшихся вятичей войско в шестьдесят четыре тысячи ратников и доблестно овладел столицей Вятской земли, городом Хлыновом. За это государь Иван Третий, которого после Угры стали звать Державным, назначил Данилу Васильевича большим воеводой Твери. После конца света, который ожидался в семитысячное лето[162], да так и не наступил, зимой 7002 года князь Щеня вступил во главе тверской рати в освобождённую от Литвы Вязьму. И вновь бок о бок с ним были и Холмский, и Яков Захарьин, и Воротынские, которые с некоторых пор перешли на службу к Московскому государю.
Следом за присоединением Вязьмы была война против свейского[163] короля Стена Стуре, неудачная осада крепости Выборг, удачный поход в финские земли, замирение со свеями. Данила Васильевич Щеня-Патрикеев был уже в то время большим воеводой Москвы. Именно его выбрал Державный в замену умершему Холмскому. Но не в свейской войне суждено было ему прославиться как главному полководцу государя Московского, а в новом походе на Литву, в славной битве на реке Ведроше, что втекает в Днепр к западу от Дорогобужа. Об этом сражении стали говорить, что победа в нём одержана более блестящая, нежели все победы знаменитого Данилы Холмского, включая Шелонскую и Казанскую. В нём всё было похоже на Куликовскую битву, и Щеню стали сравнивать с самим Димитрием Донским. На Ведроше удалось не только полностью истребить литовское войско, но и взять в плен главного литовского воеводу — гетмана Константина Острожского, а с ним вместе и главных маршалков его. Жаль, не удалось после этого сразу овладеть Смоленском, но и так после перемирия с Литвой большие земли были возвращены под державу русскую. А Смоленск — Данила Васильевич твёрдо знал это — он ещё возьмёт, возвратит нам.
162
7000 год от Сотворения мира — с 1 сентября 1491 по 31 августа 1492 года от Рождества Христова.