Повесть сия была весьма странного свойства. Хотя Курицын и описал в ней во всех красках ужасающие злодейства Влада Цепеша, но в то же время он как бы тайно призывал государя Московского быть столь же суровым но отношению к врагам своим, не милосердствовать понапрасну, казнить во множестве и только так избавиться от преступников. Пусть вместе с каждым виноватым будет казнено трое невинных. Главное — зло исчезнет, ибо подданные Дракулы так боялись малейшего подозрения, что никто в Мунтьянской земле не смел ни воровать, ни клеветать, ни даже попрошайничать, не говоря уж о грабежах и убийствах.
Иван любил время от времени перечитывать книгу Курицына о Дракуле, но только для того, чтобы лишний раз содрогнуться от описанных злодейств мунтьянского господаря, а не ища в нём образца себе. Мысль о том, что зло следует искоренять пущим злом, никогда не могла сыскать себе жительства в душе Ивана Васильевича.
Вот и когда на Москве снова объявился лекарь Леон, великий князь не последовал советам дьяка Фёдора, не поступил аки Дракула, а сказал Леону:
— Како умел ты, собака, сына моего камчужным сделати, тако же и исцели его премудростями своими. Сроку даю тебе от нынешнего Рождества до грядущей Пасхи. И ежели не увижу облегчения болезни любимейшего сына моего, казню тебя лютою смертью.
Он был уверен, что лекарь приложит все свои старанья и исцелит милого Ваню, но минуло Рождество, Святки, Крещенье, масленица, а княжичу становилось всё хуже и хуже, и на второй седмице Великого поста, седьмого марта 6998 года[172] Иван Иванович Младой умер в возрасте тридцати двух лет.
Державный был убит горем, а на Москве вовсю твердили о заговоре, затеянном деспиной Софьей, желающей избавиться от пасынка и обеспечить будущий трон своим родным сыновьям. Ведь и лекарь-то Леон был ею из Венеции выписан. О самом же Леоне говорили, что он гнусный жид, хоть и крещёный, что жиды и крестятся только для того, чтобы сподручнее было творить свои гнусные козни христианам. Мало того, архиепископ Геннадий Новгородский давно уже собирал сведения о великой жидовской крамоле, творимой ещё с тех самых пор, как в год предательского докончания Новгорода с Литвой сюда, в Новгород, в свите князя Михаила Олельковича приезжал тайный царь всех иудеев Схария.
Со всех сторон от Державного требовали страшной казни Леону и всем прочим жидам-лекарям, обретающимся на Москве и умышляющим новые беды православному люду. Но и тут, несмотря на великое своё горе, Иван Васильевич не спешил становиться Дракулой, даже ради столь благородного и простительного гнева. После похорон сына он приказал провести тщательное расследование и точно установить вину крещёного еврея. К празднику Пасхи были собраны все необходимые свидетельства несомненной вины Леона, сидящего под надзором в своём доме на Болвановке. Оставалось только вынести приговор. Курицын советовал поступить с Леоном так же, как английский король поступил с одним из своих портных, поднявшим против него восстание, а именно вырвать из жидовина кишки, сварить их и заставить съесть. Прочие советники ограничивались сдиранием кожи, сажанием на кол, четвертованиями и колесованиями. Наконец в первый понедельник после Светлой седмицы Державный вынес своё суждение: веницейского лекаря Леона обезглавить в его собственном доме, чтобы ни жена, ни дети, ни ученики Леона не видели его смерти. Адом после этого облить смолою и сжечь вместе с трупом.
На другой же день приговор привели в исполнение. Забыть это невозможно. Был вторник Фоминой недели, Радоница, поминовение усопших. С утра в Кремле, в Успенском соборе, новый протоиерей отслужил большую панихиду об усопшем княжиче Иоанне Иоанновиче. Затем Державный в сопровождении палача Антипа, дьяка Курицына, его брата Ивана-Волка, Данилы Мамырева — сына летописца Василия, Григория Мамона, Якова и Юрия Захарьиных-Кошкиных, Василия Оболенского, Симоновского архимандрита Зосимы и Троицкого архимандрита Симона отправился на Болвановку. День стоял солнечный, весенний, радостный, никак не отвечающий настроению великого князя. Всюду уже могущественно зеленела трава, на деревьях лопнули почки. Желая себя настроить на свершение казни, Иван думал о скорбном — о том, что его любимый сынок уже никогда не увидит этой ликующей, сияющей весны.
Перебравшись по мосту на левый берег Яузы, стали подниматься вверх, на Болвановский холм, который ещё назывался Ушивою горкой, поскольку тут росло много уш-травы, полезной от многих болезней — и от одышки, и от кашля, и от поноса, и от простуды, и от головной боли, но только не от камчуги. Возле Леонова дома толпилась стайка евреев, коих с некоторых пор на Болвановке развелось изрядно. При виде государева поезда жиды заколготали и вмиг разбежались по закоулкам, словно под землю провалились.