Непрошеные и неуместные размышления Василия Ивановича были внезапно прерваны громким окриком:
— Посторони-и-ись!
Оглянувшись, он увидел саночки, а в них — красавицу боярышню с огромными глазами, сверкающую богатыми нарядами и каменьями. И как только занесло её так далеко уехать? Видно, очень легки санки, да и одна она в них. Посторонившись, Василий ловко запрыгнул и очутился в санках за спиной у красавицы, которую, как и Апраксу, знать не знал доселе, а ему-то надо бы знать всех своих подданных.
— А ты кто, звезда вифлеемская? — спросил он, хватая боярышню руками за плечи.
Она оглянулась, посмотрела на него огненным игривым глазом. Вдруг прощебетала что-то, кажется, по-угрински, а может, по-влашски, выскочила из санок и перебежала в другие, пустующие, но уже прицепленные к лошади.
— Постой же, я с тобою! — догоняя её и усаживаясь рядом, крикнул Василий. Стоило уже вернуться в Кремль, где, должно быть, завершилось Всенощное бдение, Сабуровы пришли поздравить великих князей с праздником, привели несравненную Соломонию, в которую он был влюблён и на которой собирался жениться, как только ей исполнится четырнадцать лет.
Боярышня вновь огляделась и обожгла Василия лукавым глазом. Чёрт возьми, и эта — до чего хороша! Сколько ж на Москве красивых жительниц и сколько дивных красавиц приезжает на Москву в гости! Глаза разбегаются, так бы на всех и женился. Жаль, православные правила не разрешают многожёнство, как у бесерменов.
— Ты влахиня? Волошанка? — спросил Василий наездницу.
Ничего не отвечая, она улыбнулась загадочно, и он, не утерпев, поцеловал её в улыбающуюся щёку, гладкую и упругую, как спелая слива.
— Да что ж молчишь-то? Говорю же, не знаю тебя, впервые вижу на Москве, а я как-никак тут большой вельможа.
— Ох уж и вельможа? — наконец вымолвила боярышня. — А коли о чём попрошу, всё можешь для меня?
— Для тебя? Зиму белую в лето красное обращу!
— Того не надобно. Мне зима по сердцу, люблю морозец московский.
— Какое же будет твоё прошение?
— А вот приедем ко мне, там узнаешь.
— Так мы теперь к тебе едем?
Василий Иванович огляделся по сторонам и тут только заметил, что они не поехали через Зарядье назад вверх на Лобное место, а каким-то непонятным образом развернулись и двигаются по льду реки в сторону Свибловой[176] башни, и везёт их возок, основательно запряжённый двойкой лошадей, которых вовсю нахлёстывает бойкий погоняла.
— Никак, ты перепугался? — спросила боярышня.
— С чего бы? — подбоченился Василий.
— Да ведь без дружинников ты, великий князь Гаврила Тимофеевич!
Его так и обдало жаром. Что за наваждение?
— Вижу, ты-то меня знаешь, а я тебя — нет, — промолвил он.
Миновав Свиблову башню, нырнули под мост, чёрное брюхо которого на несколько мгновений заслонило звёзды и небо.
— Так как звать-то тебя? — уже сердясь, спросил Василий, коему сегодня уж, видать, предстояло зваться родильным именем. Возок выскочил из-под моста, повернул налево и стал подниматься на невысокий берег Москворецкого острова.
— Меня зовут Мелитина, — призналась наконец боярышня.
— Разве же есть такое православное имя? — изумился Василий.
— А как же! Сентября шестнадцатого отмечается.
— И святая такая была?
— И святая. Мелитина Фракийская. За то, что она обратила ко Христу игемона Антиоха, ей голову отсекли. Помнишь, Гаврила Тимофеич, как вон гам, под мостом, твоему другу Ване Хрулю головушку отрубили. Из-за тебя отрубили-то!
Возок въехал в ворота богатого двора, где средь чёрных ветвей большого сада стоял высокий, в два жилья, дом из толстых брёвен. В глубине сада на поляне горел костёр, парни и девушки водили вокруг него хоровод, кто-то играл в хрули.
— Пойдём со мною, — молвила Мелитина, беря великого князя за руку и выводя его из возка.
— Чей же это дом такой? — спросил он, нерешительно идя следом за таинственной красавицей.
— Мой, — отвечала она. — Мой, Гаврила Тимофеевич. Ты не бойся меня, я тебе зла не причиню. И возвратишься ты к своей Соломонии, и женишься на ней, и всё хорошо будет.
— Да кто ты такая, что всё знаешь?!
— Говорю же, не бойся меня. Ну, вдова я, не покинешь же ты меня тотчас, коли я вдова? К тому же — вдова богатая, сильного мунтьянского воеводы.