— Васьян лжёт, — сухо промолвил в ответ Иосиф Волоцкий. — Я не мог писать ему такого про Льва Катаньского. Тот Лев вовсе не так Лиодора пожёг. Он поначалу, как ты, Державный, долготерпелив был и, как Господь, многомилостив, но егда мерзостный Лиодор и к храму Божьему подступился, сея соблазны в умах людей, Лев стал молиться и молитвой воспламенил Лиодора. Тот вспыхнул и сгорел в огне и страшных муках.
— Тем паче, Иосифе, — наконец осмелился возвысить голос свой брат Нила Сорского. — Молись и ты, и молитвою испепели и Волка Курицына, и Коноплева, и Максимова, да и Киприана Юрьевского заодно.
— Верно! — поддержал Андрея великий князь.
Неведомо, чем бы закончилось разгоревшееся и обещавшее быть долгим любопрение, если бы в ту самую минуту, когда Иосиф хотел ответить дьяку Андрею, не вошёл государев зять Василий Холмский. Лицо его было сильно взволнованно, и, извинившись, что разрушает беседу, он объявил:
— Великий князь Василий Иванович в прорубь провалился!
«Стало быть, теперь Юрью быть наследником», — почему-то первым делом мелькнуло в голове у Симона. В следующий миг иная, постылая мысль пронеслась по всему сердцу татарским набегом: «Не видать мне больше сегодня иконушку мою!»
И лишь в-третьих он с тревогой взглянул на государя. Иван сделался бледнее бледного, хотя и доселе не был румян. Приподнялся, промычал что-то:
— Да... как... — И, рухнув назад в кресло, выпустил сипло из себя: — Ва...сссссь...
— Не до смерти! Не до смерти! — поспешил воскликнуть опрометчивый зять.
— Убить тебя мало, дурак этакий! — рявкнул на него епископ Вассиан.
— Не до ссс?.. — вздрогнул Иван Васильевич.
— Ох и Рождество нынче! — проворчал митрополит, вместе со всеми приступая к государю. — Пригревина навалилась, мокро, среди бела дня темно, в домах душно... А тут ещё ты, Васька, — он повернулся к молодому Холмскому, — будто обухом по голове. Где же его угораздило? Как?
— Откуль-то возвращался по льду, — отвечал Василий Данилович. — Снегом, говорит, намело, проруби не заметил. А прорубь токмо самую малость корой ледяной покрыта была. Он и ухнул! Вылез, добрался до Кремля. Теперь его уже раздели и сабуровым[180] соком натирают.
— Сабуровы натирают? Сама Соломония? — неправильно расслышал митрополит.
— Каб так! — рассмеялся Василий Данилович. — Каб Солошка его растёрла, он мигом бы разогрелся. Сабуром, говорю! Соком сабурым трут его.
— Опять врёшь! — рассердился пуще прежнего митрополит. — Сабуром трут от вошей, от костоеды, от ссадин. Может, спорышем трут?
— Может, и спорышем, — кивнул нерешительно молодой Холмский.
— Да жив ли Васси-и?.. — слабым голосом спросил государь.
— Погоди, Державный, я пойду разведаю, — сказал дьяк Андрей и отправился разузнавать.
— Он говорит, жечь надо, — сказал государев зять.
— Еретиков? — оживлённо откликнулся Иосиф Волоцкий.
— Всех.
— Как это всех?!
— Всех, говорит, жечь беспощадно, — сказал Василий Данилович. — За рекой, речёт, какой-то дом с колдунами и колдуньями. Там у них великая сходка.
— Должно быть, это Федьки Курицына дом, — осенило митрополита.
— Скорее всего, — согласился с ним Иосиф.
— Явилась нечисть приговорённых еретиков спасать, — добавил Ростовский епископ.
Тем временем прибежавшие окольничие и лекари стали укладывать Ивана Васильевича в постель. Спустя некоторое время он уже лежал, уныло глядя на всех и тяжело дыша. «Видать, и впрямь помрёт сегодня», — испуганно подумал митрополит. Он нисколько не желал смерти Державному, любил его. Когда по знаку Ивана всех удалили, Симон поделился своими опасениями с игуменом Иосифом, выйдя за дверь. Иосиф пожал плечами:
— Возможно. Правда, матушка его, покойница княгиня Марья Ярославна, говорят, всю жизнь обещала вот-вот помереть от задоха, а прожила до старости. Державный-то совсем не стар. Шестьдесят пять — разве это возраст для отхода?
— Да и шестьдесят пять только в Тимофеев день исполнится, — заметил митрополит. — Но очень уж плох он, сердешный!
Появился дьяк Андрей.
— Ну что, Андрюша? Как там?
— Гибель! — махнул он рукой. — У Василия уже жар поднимается. Твердит одно: «Всех жечь!» Якобы на острове, за Большим мостом, тотчас же справа на берегу стоит огромный дом, и там собралась нечистая сила. Вместо образа Спаса, речёт, у них там образ Фёдора Курицына. Они великого князя околдовали и заставили подчиняться, он им распятие покойного Курицына возил. Молитвою, говорит, спасся и сбежал. В бегстве и под лёд провалился. Пойду доложу Державному.