Все криками приветствовали главу грядущего праздника, после чего он провёл в воздухе крест бедерной костью, взял крест сей в круг, обведя его черепом, и произнёс заклинание:
— Творение невыразимого имени и безбрежная сила! Его величество древний хозяин темноты! Холодный, неплодный, мрачный и несущий гибель! Ты, чьё слово как камень, а жизнь не имеет конца! Ты, древний, единственный и непроницаемый! Ты, кто лучше всех сдерживает обещания! Ты, кто обладает искусством услаждать людей до полного изнеможения! Ты, кого любят больше всех! Сам не знающий ни удовольствий, ни радости. Ты, непревзойдённый в лукавстве и хитрости, превращающий города в развалины! Приди к нам в Эфес и выполни своё предназначение!
Произнеся заклятье, Шольом склонился пред невидимым, коего призывал в свой Эфес. Собравшиеся поклонились ещё ниже.
Румынское название местности, в которой всё сие происходило, звучало как Пырыул-Рече, что значит всего лишь Холодная Речка. Поместье своё, расположенное в Пырыул-Рече, граф Шольом именовал Лаодикией. Но сегодня был особенный день, и Пырыул-Рече с находящейся тут Лаодикией превращались на всю ночь в Эфес. Более четырнадцати столетий тому назад в этот день, двадцать второго января, идолопоклонники, совершая языческий праздник катагогию, предали мученической смерти ученика апостола Павла, эфесского епископа Тимофея, причисленного впоследствии к лику семидесяти второапостолов. К этому дню владелец поместья Лаодикии готовился особо тщательно, дабы совершить месть ныне живущему государю, носящему в качестве своего природного имени имя Тимофея Эфесского. С двадцать пятого декабря, когда все христиане прекращают поститься и празднуют Рождество Спасителя, граф Шольом начал свой чёрный пост, который он про себя называл опакушным, то есть постом наизнанку. Во время завтрака, обеда и ужина он садился перед столом, уставленным едой, и, глядя на пищу, пил талую воду и съедал несколько кореньев. Затем приказывал выбросить нетронутые яства собакам и, глядя, как собаки жрут, мысленно шептал: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа», — только все слова задом наперёд.
Целых четыре недели продолжался опакушный пост графа Шольома, и вот сегодня утром он завершился. Накануне ночью графу приснился его родной брат Фаркаш, весь объятый пламенем, протягивающий к нему обугленные руки и взывающий либо к помощи, либо к мщению. До Шольома уже доходили известия, что Фаркаш схвачен, обвинён в ереси и может подвергнуться огненной казни. Теперь не оставалось сомнений в том, что казнь состоялась.
Сегодня весь день граф Шольом ел мясо и пил вино. И теперь он чувствовал в себе необыкновенный прилив сил для совершения катагогии. Это слово ему очень нравилось, и он с любовью переводил его с греческого как «оскотинивание », и даже ещё лучше — «оскотство», а сам день святого Тимофея называл священным оскотским днём.
Праздник начался. Лёгкий морозец к ночи усиливался, ряженые участники катагогии успели подзамерзнуть, и теперь им не терпелось поскорее пуститься в пляс. Заиграли флейты, волынки, дудки, бубны и скрипки. Приплясывая, все двинулись следом за Шольомом, в руке у которого теперь уже тоже был смоляной светоч, а череп и кость отправились обратно в склеп. Выйдя за двор усадьбы, глава праздника, или, как он сам называл себя в таких случаях, — катарх, повёл своих катагогов вниз по склону горы, туда, где находилась пещера с раскинувшейся пред нею весьма удобной площадкой. Там, посреди площадки, был воздвигнут высокий костёр из заранее заготовленных сухих дров. Другой костёр уже горел внутри пещеры, обогревая и озаряя её внутренность.
Подойдя по скрипучему снегу к костру, катарх Шольом двинулся вокруг него, громко произнося новые заклинания:
— Barabbas. Barabbas, Thunos, Balor, Ares, Mars! Rentum tormentum! Rentum tormentum![194]
С этими словами он поджигал костёр со всех сторон, и вот уже весёлое и озорное пламя, карабкаясь по дровам, подпрыгивая и потрескивая, встало над окрестностями, всюду посылая свои багряные отблески. Пляшущие катагоги, двигаясь за своим катархом, топали ногами, греясь вокруг возжжённого огня. Среди них были жители Пырыул-Рече, посвящённые в тайну здешней пещеры, а также полтора десятка званых гостей, прибывших нарочно на праздник из разных концов света, — и болгарские богумилы, и потомки итальянских патаренов, и последователи французских альбигойцев, и венгерские феньеши, и даже один таинственный гость из далёкой Персии. Все они слепо верили в то, что, участвуя в подобных радениях, обретают себе обновление, молодость, а в будущем, может быть, даже бессмертие. И всех их привлекала свальная часть праздника.
194
Варавва, Варавва, Бодатель, Блеятель, Арес, Марс! Рвите и терзайте! Рвите и терзайте!