— Так уж и обрадовался! — с недоверием фыркнул Иван, а у самого в душе лучи заиграли.
— Что ж бы ему не обрадоваться, — возразил Иосиф. — Он ведь, несмотря ни на что, любит тебя.
Некоторое время Иван Васильевич молча думал о Геннадии. Потом, отпустив стригача, вдруг произнёс:
— А знаешь, Осифе, я, пожалуй, тоже не стану сегодня причащаться.
— Как так! Можно ли? В день своего ангела! — возмутился игумен Волоцкий.
— Исповедоваться хочу сначала, — ответил Державный.
— Ну и исповедуйся, кто тебе мешает?
— Нет, не так, как всегда.
— Не понимаю тебя.
— Много хочу исповедоваться. Долго. Сперва тебе. Потом, в Прощёное воскресенье — Геннадию. А уж потом, в Чистый понедельник, даст Бог, причащусь на Великий пост. Благословляешь?
— А как же Митрофан? Ведь он — духовник твой.
— Сказано! Тебе, а потом — Геннадию.
Он начал сердиться на Иосифа. Слишком уж большую власть возымел на Москве строгий игумен.
— Ну что молчишь-то? Благословляешь?
— Благословляю, Державный.
— То-то же!
И, смягчаясь, Иван вздохнул:
— Был Державный, да весь вышел. Поди, и забудут со временем сие моё гордое прозвище.
— Не забудут, — утешительным голосом ответил Иосиф. — А ежели и забудут, то найдётся на Руси кто-нибудь, кто напомнит.
— А как думаешь, сколько Русь простоит?
— Полагаю, ещё долго. Покуда такие, как ты, у неё государи будут рождаться.
— А всё же, неплох был я государь?
— Зело неплох. Это что же? Так исповедоваться намерен ты?
— Нет, — вздохнул Иван. — Исповедь и жгучее моё покаяние впереди. Дай срок пройти широкой масленице.
— Понятно.
— А как думаешь, до второго пришествия достоит Русь моя?
— Твоя — не знаю. А чья-то другая достоит непременно. Верю, не успеют русичи до второго пришествия обратно жидами и эллинами сделаться. Останется сколько-нибудь русского Христова стада, чтобы Спасителя в новой славе встренуть.
Иван немного помолчал, улыбаясь хорошим словам игумена. Потом ни с того ни с сего сказал:
— А ведь ты, Осифе, не любишь масленицу?
— Не люблю, — признался игумен.
— За что?
— За то, что язычество.
— Неправда, — твёрдо возразил Державный. — Масленицей люди русские Великий пост радостно встречают.
— Иные так нагуливаются, что и остановиться не могут, — покачал головой Иосиф. — До самой Страстной седмицы у них масленица катится.
— Таких мало.
— Таких, конечно, не много. Но до немецкой масленицы[196] всё же охотников всегда в преизбытке находится.
Ивану вдруг сильно захотелось запаха испекаемых блинов. Здесь, в монастыре, его не дождёшься. А во дворце, поди, уж по всем жильям, по всем палатам и закоулкам разносится дух блинный, изливаемый из стряпных изб.
Он был полностью готов к встрече дня — чист, обряжен, подстрижен. Вместе с Иосифом встал под образа на утреннюю молитву.
К ним незаметно присоединился появившийся духовник Ивана, Андрониковский игумен Митрофан. Помолившись, все вместе покинули келью — Митрофан вёл Державного под левую руку, а Иосиф под правую. Жаль, что отшельника Нила нету. Вот было бы славно дожить дни свои рядом с Иосифом и Нилом! Да только они друг с другом несовместимы. До сих пор Волоцкий игумен ворчит на Сорского старца: «Притёк, всех измягчил и утёк восвояси...» Слово-то какое — «измягчил»! Будто измельчил. Строг Иосиф! Поди, жалеет, что дал слово не жечь больше.
Ивану вдруг захотелось прямо сейчас начать исповедоваться Иосифу, но это было невозможно — впереди предстояло долгое перемещение из монастыря в Успенский собор, утренние часы, литургия, особливо посвящённая Иоанну Златоусту. Когда подходил к храму, наконец-то учуял ноздрями дивный запах блинов, и сразу захотелось есть, жить, родиться заново, ехать из Переславля в Углич к отцу и матушке, идти с войском на Новгород, жениться на Машеньке Тверской, разрывать ханскую басму, весело гулять на свадьбе сына...
Встретившись с Василием и приняв от него положенные поздравления, ласково спросил:
— Дождусь ли свадебки твоей, Вася? Когда она будет-то?
— Скоро, скоро, — отвечал сын. — Потерпи до осени.
— Потерплю. Повеселюсь, на вас с Солохою глядя, да и...
— Ну, коли ты так задумал, я вовсе не женюсь, лишь бы ты жив был, моей свадьбы дожидаючись, — засмеялся Василий Иванович.
— Добрый ли ты человек, Вася, скажи мне от чистого сердца? — спросил вдруг Иван, сам от себя не ожидая такого вопроса.
196
О человеке, который при начале Великого поста не успел выйти из разгула, на Руси говорили: «немецкую масленицу празднует».