— Азырен[21]!
— Эх, — вздохнул Иона, — не нашего вероисповедания, ну да что поделаешь... Владыко Господи Вседержителю, Отче Господа нашего Иисуса Христа, иже всем человеком хотяй спастися... — Он продолжал чтение молитвы, глаголемой на исходе души из тела, не прерывая её и когда нахлынула новая волна горестных воплей, издаваемых набежавшими фрягами, спутниками бедного Бернара. — Да отпустится от уз плотских и греховных, и приими в мир душу раба Твоего сего Бернария, и покой в вечных обителях со святыми Твоими...
Когда он окончил, снова раздался голос Очалше:
— Азырен! — Она продолжала сидеть на коленях, держать голову своего возлюбленного и мазать себе лицо его кровью.
— Что же будем делать с телом? — спросил Русалка у Ионы.
— Надобно бы укрыть чем-то, отнести в укромное место, — отвечал старец. — А в Калягине пристанем, там и похороны устроим. До Калязина-то у нас пристанищ не ожидается.
Русалка и Ощера с монахом Фомой и послушником Геннадием за руки, за ноги отволокли грузное тело Бернара в срединную часть судна, там укрыли рогожами. Черемисянка осталась сидеть над лужей крови, скопившейся на месте гибели, и уже из этой лужи мазала себе лицо, время от времени, нечасто, но размеренно, повторяя:
— Азырен!
Корабль тем временем проплыл Вексу, миновал Сомино озерцо и перешёл в Нерль, бегущую к Волге. Стемнело, стали укладываться спать на палубе, там же, где лежал укрытый рогожами мёртвый Бернар де Плантар.
— Ну вот, — сказал Русалка, — понесла ещё одна пчела мёд свой на Божий пирог.
— Как это? — спросил Иванушка. — Какой мёд? Русалка прищурился, глядя на зажёгшийся диск луны и думая, выдавать или не выдавать свою заветную мыслишку, потом ответил:
— Я так понимаю. Зачем мы живём, кто такое наша душа и что есть смерть? А всё вельми просто. Душа наша — пчела, и, ежели мы при жизни трудимся во благо, вершим храбрые дела, творим дивные предметы, чтим Бога, любим себе подобных, растим детей и не чиним никакого зла, пчёлка накапливает в себе сей добродетельный мёд. Егда же приидет час смертный, она несёт свою взяточку на небо, к самому Господу Богу, дабы он мог усладиться накопленным Божьим мёдом. Ну а если сего мёда слишком мало или вовсе нет, та пчела обращается в муху и летит во ад, на муку. Потому и мухой называется, что она — мука. Так что все мы — Божьи пчёлы, а смерть есть лишь зов из небесного улья, и не приведи Господи нам судьбу окончить в звании чёртовых мух.
— Ишь ты, пчела какая! — усмехнулся Ощера. — Чтой-то я на тебе полосок не наблюдаю.
— Напрасно ты, Иван, — возразил Иона. — Складно Миша придумал.
— А когда война да битва, это, значит, всеобщий призыв пчёл в небесную пасеку, так? — сказал Юшка Драница.
— Похоже, — отозвался Русалка, жалея, что выговорился.
— У батюшки Ионы, должно, зело много мёду накопилось на Божий пирог, — пробормотал Ощера. — Тяжеловато будет в небеса подниматься. Придётся опять нас в подручные брать.
— Ох и ащеула же ты, Иван, — хмыкнул Русалка. — Одно слово — Ощера! Лишь бы жужжать, как муха.
— А то пчёлы твои не жужжат! — хохотнул Иван, не унимаясь.
— Заткнулся бы! — не на шутку огрызнулся Русалка.
— И ты, Миша, зря на него, — встрял Иона. — Не серчай. Он ведь не со зла балагурит, а чтоб повеселить.
— Один вона уже довеселился, — вздохнул Юшка, имея в виду Бернара, возле которого и умостился спать.
— Жаль Бернарку! — вздохнул в свою очередь Ощера. — В кого же тот стрелец метил? Не в него же.
— Либо в Иванушку, либо в преосвященнейшего, — сказал Русалка. — Напрасно мы из Мурома уехали! Чуяло моё сердце, не кончится всё по-хорошему. Потому я и надерзил тогда. Прости, батюшко, что взбеленился и покинул совет в Муроме, когда ты речь держал. Однако вишь, как оно всё обернулось. Не ровен час, всех нас по одиночке перестреляют. Не доедем до Углича.
— Ну, перестреляют, так полетим в Божий улей, — усмехнулся старец. — По твоему размышлению. Чего ж бояться?
— А вот у него бы спросить, — снова пнул рядом лежащего Бернара нижегородский воевода. — Куцы он полетел?