— Ветерок-то — по Тверской дорожке вьётся, — услышал он разговор двух москвичей, кого-то тут, видно, встречающих, — прямо в спину государю нашему, на Новгород!
— А разве Иван Васильевич уже выступил из Москвы? — всполошился Андрей Иванович, зная о том, что все главные воеводы отправились в поход и со дня на день ожидалось выступление самого великого князя.
— Завтра, — отвечал ему москвич. — Даст Бог, и завтра туды ж будет дуть. А ты, боярин, чай, не здешний будешь?
— Здешний, здешний, — улыбнулся Бова, — да вот только давно дома не был, из далёких стран еду.
— А, позволь спросить, тот вон — не Иван ли Фрязин? Не тот ли, что монетчик знаменитый?
— Он самый, — отвечал Андрей Иванович. — А меня, часом, не узнаешь?
— Не Бова ли?
— Я!
— Батюшки святы! Андрей Иваныч! Похудели-то как, и не узнать вас, а были тучны, пригожи, я помню вас, очень полнота ваша была глазу приятная.
— Ну уж, — смутился Андрей Иванович. — Пирогами московскими отъемся.
— Не больны ли? Нет? — не унимался москвич, которого Андрей Иванович и знать-то не знал. А народ любопытен до придворных.
— Здрав.
— Сказывают, вы за морейскую царевну сыр ломать ездили?
— Они сыр не ломают, у них иначе всё.
— Так сговорились ай нет?
— Сговорились. И парсуну её привезли.
— Ах, вот уж поглядеть-то бы!
— Саму скоро привезём, тогда и насмотритесь, — уже сердито буркнул Андрей Иванович, досадуя, что затянул беседу с простолюдином. Скажите, пожалуйста, знают даже, что Зоя не константинопольская, а морейского деспота дочка!
Он отправился отслеживать, чтобы все сундуки, ларцы и укладки с подобающей бережностью со струга сгрузили. Настырный московит и тут увязался:
— А любопытствую, кто сей с Иваном Фрязином молодец, нарядный такой? Лицо ново.
— Дьяк... Шёл бы ты, братец, своей дорогой, на вот тебе пулик[30], выпьешь за наш приезд.
— Зело благодарны! С приездом, Андрей Иваныч! Кажется, отстал. Экий любознайка! Пойдёт теперь языком чесать, да ещё напридумывает небылиц каких-нибудь. А ведь Джан-Батиста просил зачем-то дьяка Тревизана выдавать за своего племянника. С каким умыслом, непонятно. И не нравилось это Андрею Ивановичу, да слово дал.
Вскоре, погрузив весь скарб и поминки[31] на большую повозку, отправились вдоль набережной стены по кремлёвскому подолу в сторону Тимофеевской башни. Обогнув её, доехали до Фроловских ворот, там предъявили грамоту и вошли в Кремль. Двинувшись по улице, миновали церковь Флора и Лавра, Девичий монастырь, Баскачий двор, и вдруг — словно чудо малое! — из ворот богатого дома бояр Свибловых чинной поступью шёл — кто б вы думали? — сам игумен Чудова монастыря Геннадий с иеромонахом Фомою, точь-в-точь как двадцать пять лет назад под Муромом! Вот так встреча!
— Крестный! — воскликнул Андрей Иванович вне себя от радости, что видит родное лицо. Геннадий вкупе с Иваном Васильевичем крестил Андре де Бове, обратив его в Андрея Бову.
— Андрюша! Приехал! Ай, радость! — в свою очередь обрадовался игумен. — Долго тебя... Где ж ты пропадал?
— Всё поведаю. Благослови, крестный! Благословясь у Геннадия и отметив, что борода у него, наконец, начала расти, как следует, обнялся с Фомою, который брякнул по-французски, как говорят русские, а не французы:
— Ma lumiere lumineux[32]!
Поздоровались с Вольной и Тревизаном, которого Вольпа представил-таки племянником.
— А мы вот старого Свиблова хромого соборовали, — пояснил своё здесь присутствие Геннадий. — Богатый человек. Мне, говорит, подавайте только игумена Чудовского, не меньше. Хорошо, не митрополита! А нам выгода, в монастыре много чего подкрасить надобно, я не отказываюсь... Так вы давайте теперь к нам. Во дворец и не помышляйте, там теперь всё равно как накануне Всемирного Потопа, до вас никому дела не будет. Может, только завтра утром, когда полностью снарядятся, выпадет вам мгновеньице свидеться с государем. Мы кого-нть пошлём про вас оповестить, авось пригласят, а не пригласят — у нас переночуете, посмотрите, как кельи подновились, а завтра вкупе с Иоанном двинетесь, по дороге ему докладываться будете.