— Победы православным христианам на сопротивные даруя! — воскликнул митрополит, окропляя великого князя. — Благослови, Господи, великого князя Московского и всея Руси Иоанна Васильевича!
— С нами Бог, разумейте, языцы! — крикнул в ответ митрополиту государь. Филипп ещё раз окунул василок в ведро, уже опустошённое наполовину, и щедро брызнул на спину проехавшего мимо Ивана. Толпа в Занеглименье подняла несусветный рёв при виде великого князя. Следом за государем, в окружении окольничих, Плещеева и Заболоцкого, ехал Андрей Бова, вчера только возвратившийся из римского посольства с парсуной царевны Зои. Ивана Вольны видно не было, этот, скорей всего, остался на Москве пироги жрать да девок портить. Не по душе митрополиту были и фряги все эти, и замысел обженить государя с греческой царевной. Но он оставался в меньшинстве — в основном все одобряли грядущий брак.
Поднимая василок, чтобы окропить окольничих и Бову, митрополит снова был поражён в межбровье солнечными стрелами и оглушительно чихнул:
— Адр-р-щ-щ-щ-хи! — Заболоцкий засмеялся и воскликнул:
— Благодатнейший чих! Ну, теперь точно одолеем изменников!
Ещё хорошо, что Иван Сорокоумов-Ощера ушёл с полками Холмского, а то бы этот и похлёстче чего-нибудь брякнул на митрополичий чих. Филипп старался больше не попадать под влияние солнечных лучей, но всё равно, когда кропил последние ряды государева полка, не сдержался и вновь исторгнул громкое «апчхи!».
— Чего это тебя, владыко, чихры взяли? — спросил Митрофан.
— Сам не знаю, — отвечал Филипп. — На чох, на бред суда нет.
— Рука-то не отсохла ещё? Не заменить тебя? — спросил игумен.
— Как птичка порхает, — ответил митрополит, сам удивляясь внезапному чудесному оживлению руки, которая без устали махала иссопом и не каменела, не отваливалась.
Под окропление пошёл полк левой руки доблестного воеводы Василия Фёдоровича Образца. В нём помимо до зубов вооружённой конницы шла и пехота, человек триста, вооружённая рогатинами, серпухами, косачами, клевцами[61], простыми топорами и двоякими. Особенно выделялись широкоплечие, могучие цепники с простыми тяжёлыми и лёгкими шипастыми цепами. Немало вреда причинят они тем, кто надеется укрыться за большим и крепким щитом.
Западным[62] шёл полк боярина Александра Оболенского — полтысячи всадников, в числе которых были и отряды, принадлежащие Ивану Младому и Андрею Меньшому. Основные силы сына и младшего брата государя оставались при них, в московской заставе. Оснащённый всеми видами лёгкого оружия, западной полк имел при себе также большие кожаные сумки, наполненные репьями, или чесноками, как с недавних пор стали называться шипастые звездицы, которые рассыпаются по дороге или по полю при отступлении, дабы настигающий враг накололся копытами своих лошадей на эти разбросанные чугунные колючки. Не так-то много было на Руси мастеров, способных изготовлять это мелкое, но кусачее оружие. На Москве их не хватало, чтобы вдоволь снабдить западной полк. Да и так у каждого ратника можно было найти в подсумке пять-шесть чесноков на всякий случай. Стоили они недёшево — за три чеснока можно было выменять превосходный кинжал.
Наконец-то вся рать московская вытекла из Кремля.
— Слава Тебе, Господи! — перекрестился Филипп, бросая василок в ведро, где святой воды оставалось на самом донышке. Из ворот выплыл большой рыдван, предназначенный для митрополита и его ближайших спутников. Собрав со дна ведра остатки святой воды, Филипп окропил и свою повозку и дюжину всадников, отряжённых для охраны.
— Спаси, Господи, богохранимую страну нашу Русскую во властех и воинстве ея! — сказал митрополит, первым полезая в рыдван и усаживаясь там. Только теперь он чувствовал, как наваливается усталость, как вновь начинают отекать руки, немеют ноги. Один за другим в повозке рассаживались Митрофан, Геннадий, Никита и Степан. Прикрыв на минуту глаза, Филипп увидел череду всадников, нескончаемо текущую мимо него. Тут его вдруг осенило, и, высунувшись из рыдвана, митрополит Московский и всея Руси воскликнул:
— Эй! А где там моя чаша с вином?
Глава шестая
СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ ОЩЕРА
62
Западной полк, хвост, охвостье, хобот, пятки — все эти слова использовались в старину для обозначения арьергарда.