Курицын расположился рядом с гробом, в телеге, на мягком сене. Возницей у него был такой же молодой парень, как и он, который то и дело оглядывался, косясь на гроб, покуда Федька не выдержал и со смехом не спросил:
— Що вертишься? Никак, боишься?
— Да не то щоб боялся, а как-то — не люблю побывашек, — отвечал парень.
— Тебя как звать-то?
— Ильёй.
— Так вот, Илья, бояться надо бывашек, а не побывашек.
— Да знаю... А всё ж не могу подле ларя[84] находиться, не по себе мне. Особинно яко подумаю, що нам при нём и ночлеговати... бр-р-р!.. Ты уж, будь добр, отпусти меня, когда мы на ночь остановимся, я иде-нибудь подале переночлежу.
— Ладно, — согласился Федька, позёвывая и угощаясь великокняжеской вишней-василенкой. Мысли его снова обратились к мечтам о Ласточке, о том, как он будет жить при государе Иване Московском, о том, что хорошо бы никогда больше не видеть отца...
Телеги катились медленно. На закате только миновали большую заставу москалей, расположенную в окрестностях Коростыни. Заехали ночевать в деревню о десяти домах, с унылым названием Захуть. Солнце скрылось за лесом, расположенным уже на противоположном берегу Шелони, но ещё было вполне светло. Выбрав самый богатый двор, на нём поставили телеги с гробами, решив не затаскивать покойников в избу. Хозяин двора страшно любопытствовал взглянуть на труп Борецкого. Федьке и самому хотелось увидеть мертвеца, и он охотно вместе с хозяином снял с гроба крышку. Потом осторожно развернул аксамит, открыв голову и десницу, лежащую на груди. Голова была пришита к шее толстыми нитками, борода и усы расчёсаны. От дорожной тряски глаза и рот покойника слегка приоткрылись, и когда Федька снял с лица аксамит, изо рта Борецкого вылетела огромная чёрная муха, с жужжанием унёсшаяся прочь. Поёжившись от омерзения, Федька стал разглядывать причудливый перстень на указательном пальце покойника. Это было золотое кольцо с крупным белым камнем, на котором была вырезана какая-то странная завитушка, заполненная голубой финифтью. Никаких иных украшений на руке мертвеца не наблюдалось, и Федька почему-то сразу подумал, что ему стоит завладеть этим перстнем. Он припомнил, что, кажется, видел подобную завитушку в одной из волшебных книг Иштвана Сочки, и сей перстень — не просто украшение, а оберег, который в книгах ещё по-арабски называется талисманом.
Когда все насмотрелись на мёртвого Борецкого, Курицын вновь укутал его в аксамит и вместе с хозяином двора укрыл гроб тяжёлой крышкой. Покуда не стемнело, развели костерок около телег с гробами, но никто у этого костерка не усидел — все отпросились у Федьки, за коим окончательно утвердилась должность старшего, ночевать в избу. Федька остался один у костра, имея при себе чекан и острый кинжал, выданные ему при расставании Мамыревым. Ночь была лунная, но по небу бежали облака, то и дело укутывая мертвенный лик луны в чёрный свой аксамит. Когда сие сравнение взбрело на ум Федьке, он усмехнулся и внимательно огляделся по сторонам. В избе уже погас свет, луна спряталась в облаках, и лишь чахлый костерок кое-как освещал крестьянское хозяйство. Федька встал и решительно направился к гробу Борецкого. Там он сдвинул крышку, набрался смелости, запустил обе руки внутрь, распеленал руку покойника и принялся стаскивать с указательного пальца удивительный перстень. Но кольцо никак не снималось. Федька вытащил руки из гроба и отдышался. Сердце его стучало неистово, ноги подкашивались. Идти назад к костерку? Но ведь злодейство, можно считать, уже свершилось, и надо идти до конца. Федька вытащил из ножен кинжал, снова проник во внутренность гроба и довольно ловко отрезал указательный палец покойника вместе с перстнем. Снова запеленал труп, закрыл гроб крышкой, вернулся к костру. Не глядя, Федька достал из-за пазухи висящую на груди у него затяжную кишеньку и бросил в неё свою воровскую добычу. Если бы о Марфе Борецкой не ходили слухи как о колдунье, он бы, пожалуй, никогда не поступил подобным образом.