Школьником я объедался «Сливочным», а в институте предпочитал разливное пиво местного производства. Лучше всего было брать его в будке на площадке между Матросским клубом, где в украинские времена борцы за Русский мир так любили вывешивать российские флаги, и кинотеатром «Дружба», под который коммунисты переделали бывший католический костёл начала двадцатого века. Здесь, под тенью разросшихся акаций, на низких скамейках, держа пузатые кружки, сбивались в группки – точь-в-точь Бывалый, Балбес и Трус – матёрые любители пива: в основном старики и ретроперсонажи в беретах, тельняшках, вельветовых штанах и болоньевых плащах, но встречались и такие, как я, – молодые, не признающие ту разбодяженную гадость, что льют в модных кафешках и пабах.
Но всё это было раньше, в душистых остатках советского прошлого, где Севастополь, пожалуй, всегда чувствовал себя неплохо. Сейчас же нет ни разливного пива, ни мороженого в вафельных стаканчиках; я не школьник и не студент. Пивзавод купила корпорация «Оболонь», хладокомбинат умер сам, а в будке под шелковицами – скудный ассортимент гастроэнтерологических кошмариков: шоколадные батончики, чипсы, сухарики.
От воспоминаний о севастопольском мороженом и пиве нутро довольно урчит, и делается покойно, благостно даже, словно после долгих скитаний по гостиницам и аэропортам я добрался-таки домой, включил фильм из тех, что пересмотреть хочется, и завалился на диван – провожу вечер без суеты и беспокойства, но знаю, что всё равно нужен, всё равно не забыт.
Жёлтый купол небольшой привокзальной часовенки, выглядывающий из-за покатых шиферных крыш, ощетинившихся кирпичными, покрытыми копотью трубами, добавляет приятия мира, и тревога, бодавшая у ларька, выветривается, растворяясь в недвижной толще бухты, за которой виднеется рафинадное здание филиала МГУ, тёмные домишки, каменными грибами покрывшие склон, и извилистая дорога, освещённая фонарями-ягодами. В ночном воздухе уже чувствуется приближение настоящей, сырой, ветренной осени, и густая, волглая зябкость наползает с моря.
Пешеходная дорожка поднимается вдоль Красного спуска, заключённого меж двумя склонами. Нижний, отделённый парапетом, сложенным из серо-розовых гранитных камней, залитых бетонным раствором, мёртвой проплешиной сваливается к морю, но выше, по мере подъёма, начинаются заросли узловатых деревьев с паутиной истончённых веток. Напоровшимся на мель ковчегом застыл припортовый четырёхэтажный дом, в безжизненных окнах которого, кажется, никогда не горит свет. Верхний спуск каменист, похож на разломанный кусок крошащегося хозяйственного мыла, и на нём мохнатыми пятнами пробивается сухой белёсый кустарник.
Шаг мой бодр, мысли свежи, я напеваю: «Walked the streets of love and they’re full of tears…»[57] И мечтается, как на праздничном концерте в честь присоединения Крыма к России звучала бы именно эта песня и Мик, Кит, Ронни, Чарли[58] творили бы на сцене великую мистерию рок-н-ролла.
Но были не они, а Вика Цыганова и Николай Расторгуев. Я стоял на площади Нахимова, один из тысяч людей, закутанных в российские триколоры и Андреевские флаги. Какой-то пьяный, растрёпанный, совершенно потерянного вида мужик выплясывал пого, освоенное нами, школьниками, в рок-клубах, пахнущих табаком, блевотиной, – и девицы там были страшненькие, золотушные, с мелкими, дробными личиками. Наверное, в любое другое время, в любом другом месте этот пого-мужик смотрелся бы вульгарно, дико, но только не сейчас, когда общая радость и воодушевление окружали его. Одноногий старик в инвалидной коляске пробовал хлопать в ладоши. Из его приоткрытого рта текла слюна, похожая на взбитый белок. Симпатичные близняшки в одинаковых красных куртках и розовых угги на манер футбольных фанатов растянули шарфы «Севастополь – Россия».
Мы были со знакомым, молодящимся, шальным Вадиком Межуевым, ездившим на Евромайдан, и я спросил:
– В Киеве, небось, веселее было?
– Так же. – Он подумал и, улыбнувшись, добавил: – Если бы не чехи…
А Расторгуев тем временем пел: «Ждёт Севастополь, ждёт Камчатка, ждёт Кронштадт…» И Вадик вдруг растроганно произнёс:
– А ведь и правда – ждали… но что дальше?
В музыке, гомоне, крике толпы слова его прозвучали неожиданно чётко. И я подумал, что здесь, сейчас рождается новый российский Крым.
И ты спрашиваешь, что дальше, Вадик? Классическая, всасывающая пространство чёрной дырой неизвестность. Как иначе? Но, знаешь, все эти люди вышли на площадь Нахимова, как и в Киеве на Евромайдан, не за пенсии и колбасу (или не только за это) – нет, великая надежда, Русская мечта ворвалась в сердца, мысли и пламенеющей зарёй на несколько дней, недель, месяцев, у кого как, осветила самые затхлые, самые тёмные, самые удалённые закоулки души, изгоняя оттуда дурные помыслы, обречённость, страх, принося нечто новое, колоссальное, неизъяснимое.
58
Мик Джаггер, Кит Ричардс, Ронни Вуд, Чарли Уоттс – участники рок-группы The Rolling stones.