И действительно, под конец обеда мать объявила об этом.
— Как, больше нет хлеба? — удивился отец.
— Нет. Тот, что я купила на прошлой неделе, кончился. Я как раз сегодня собиралась спуститься в деревню.
— Ну а мука-то у нас осталась?
— Не то пять, не то шесть кило. И немного дрожжей. Я приготовлю тесто и завтра испеку хлеб в печи.
Да, наша Ма умела все на свете, я восхищался ею как никем. Рядом с ней и Па нам ничего страшного не грозило, это я знал твердо.
И однако, у меня в голове назойливо вертелся обрывок фразы: «И хлеб подошел к концу…» Во всех историях и сказках, какие я знал, это означало голод и несчастья. Люди ели кошек, собак, крыс. Грызли желуди, выкапывали корни. Сначала умирали старики, потом дети. И наконец, оставшиеся в живых начинали пожирать друг друга.
Я вспомнил песенку, которую напевала мне мать, когда я был маленьким:
Тогда-то, в детстве, я смеялся и просил: «Еще, еще спой!» — но теперь я находил эту «милую» песенку довольно-таки зловещей.
Почувствовала ли Ма, что мы вот-вот поддадимся мрачному настроению? Не знаю, но, как бы то ни было, она быстро убрала со стола и, наполнив миску мукой и водой, тут же принялась месить тесто. Перед этим она надела фартук. Иногда прядка волос падала ей на лоб, и она отводила ее кистью, оставляя на виске легкий след муки. Она месила все медленнее и медленнее, как будто ее охватывала дремота. Стоя рядом с Ма, я смотрел, как ее руки погружаются в вязкую массу; плавные, монотонные движения скоро подействовали и на меня как успокоительное лекарство.
Наконец она разделила тесто на четыре части и, превратив каждую в каравай, накрыла их чистым полотенцем. Прижав палец к губам, она велела нам не шуметь, дать им покой, словно то были уснувшие дети.
Вероятно, именно из-за этой истории с хлебом отец и решил составить инвентарный список всех наших запасов. Да-да, именно инвентарный список, так он выразился; тут же встал и распахнул дверцы стенного шкафа, потом зашел в кладовку за кухней и принес оттуда весы. Придвинув поближе лампы, он порылся в ящике, достал тетрадь, линейку, ручку. Затем распределил обязанности: Ма будет вынимать продукты из шкафа, Ноэми — переносить их на стол, а я взвешиваю все, что можно взвесить. Тут же все встали по местам, даже кот, который, пристроившись на уголке стола, с большим интересом наблюдал за происходящим. Для меня и Ноэми это была почти игра. Мы даже забыли сцепиться но поводу того, кто чем займется. Идеальное согласие! Моя сестрица — сплошная улыбка, я сам — сплошная снисходительность, даже когда она наступает мне на ноги или рассыпает фасоль.
Па усаживается за стол, вздевает свои железные очочки на кончик носа и разлиновывает бумагу, а кончив, смотрит на нас поверх стекол.
— Ну-с, — говорит он, — вперед, в атаку! И соблюдать порядок! Никакой суматохи!
Порядок… этого он требует в первую очередь, особенно при таких обстоятельствах, когда легче легкого впасть в уныние и начать хныкать. Стоит ему почувствовать малейшие признаки беспокойства, которое из-за любого пустяка может перерасти в панику, как он тут же вмешивается, рассчитывает, организует. В общем-то, эта самая инвентаризация совершенно бесполезна — мой отец и без нее хорошо знает размеры наших запасов, и то, что он выразит их в цифрах, отнюдь не поможет им увеличиться. Но цифры — так же как и слова — успокаивают. А он именно этого и добивается: успокоить нас и, без сомнения, себя самого.
Итак, он усаживается, четко разграфляет тетрадку вдоль, потом поперек, на клеточки. Когда все готово, он начинает вписывать; в первую клеточку названия продуктов, во вторую их количество, в третью, самую широкую, он собирается заносить данные о том, сколько и чего мы потребили. Все это он нам попутно разъясняет, он хочет, чтобы всем все было ясно.
Опершись на локоть, он аккуратно пишет. Иногда он поднимает голову и бросает: «Хорошо! Очень хорошо!» — это когда количество продуктов превосходит его ожидания. Наверное, временами бывают и неприятные сюрпризы, но в этом случае он мудро воздерживается от замечаний и не выказывает своего разочарования.
— Ну что ж, прекрасно, — говорит он, — еды у нас хватит на целый полк!
В камине устало сникает пламя, кот задремал на краешке стола. Ноэми все чаще зевает и трет кулаками глаза. Ма подходит к сундуку, на котором отдыхают караваи, трогает их кончиком пальца и объявляет, что все идет хорошо, завтра у нас будет хлеб на целую неделю. Бьет девять часов, но Па не сдается: он твердо решил закончить начатое. А запасы в погребе и на чердаке мы перепишем завтра.