Он поспешно вставал и говорил:
— А ну-ка пошли, посмотрим!
Мы шли за ним в мастерскую, где стены почти сплошь были закрыты книжными полками. Вытянув руку с лампой, он освещал их по очереди, шепча при этом: «Поглядим… поглядим…» Большинство книг было в пожелтевших, истрепанных бумажных переплетах, и неудивительно: они много послужили на своем веку, некоторые достались отцу еще от родителей или от тетушки Агаты. Расставлены они были беспорядочно, или же порядок этот был настолько загадочен, что мне так и не удалось его распознать; Па утверждал тем не менее, что разместил их по своей, секретной системе, и я должен признать, что ориентировался он среди книг действительно без всякого труда.
Он выбирал какой-нибудь том, перелистывал его, иногда пробегал глазами несколько строк:
— Вот для тебя, Симон. А эта — для Ноэми. Думаю, они вам понравятся.
Он ласково трепал нас но плечу или по щеке, и мы возвращались в столовую с книгами под мышкой.
— Оставьте их на завтра, — говорил отец. — Сейчас уже поздно. Идите-ка спать!
Как я благодарен моему отцу за то, что он привил мне вкус к книгам, и это в то время, когда кругом весьма подозрительно относились ко всему, имевшему отношение к литературе. Коллеж [30] в Марэй, где я учился, был буквально набит всяческой техникой — магнитофонами, магнитоскопами, компьютерами, телевизорами; считалось, что аппараты эти на все дают ответ и, стало быть, делают чтение книг совершенно излишним. Школьная библиотека содержала в основном техническую и научно-популярную литературу. Раздел художественной прозы и поэзии был куда скуднее, хотя и состоял из немалого количества томов, изданных в прошлом веке, которые библиотекари просто не решились выбросить в макулатуру. Я был чуть ли не единственный их читатель и по слою пыли, их покрывшей, мог судить, в каком небрежении они содержались здесь. И кому было их читать? Ведь у большинства моих школьных товарищей, напичканных математикой, физикой, информатикой, не оставалось ни сил, ни желания интересоваться изящной словесностью. Все, что взывало к воображению, к чувствам, казалось им бесполезным и ненужным. «Какой от этого прок?» — твердили они скептически, а то и презрительно, да и большинство преподавателей, не осмеливаясь высказываться столь же откровенно, втайне придерживались того же мнения.
Хотя мои познания в точных науках были вполне приемлемы, в школе считалось, что я, со своими способностями, мог бы добиться гораздо большого, если бы не тратил попусту время на это нелепое занятие — чтение книг. Я помню насупленные брови и раздраженную мину нашего математика, который, обнаружив у меня на парте роман Бальзака [31], Золя [32] или Грака [33], молча листал его и пренебрежительно захлопывал книгу. Он таких книг не читал и, разумеется, читать не собирался; ясно было, что он тоже считает это бесполезной тратой времени. С олимпийской уверенностью приобщенных к тайнам вселенной, он вновь принимался диктовать нам свой курс, который следовало записывать слово в слово.
К счастью, среди учителей было несколько исключений; Альдебер, который преподавал историю и осмеливался иногда ненадолго отвлечься от экономики, чтобы поговорить с нами об эволюции искусств и идей. И особенно Делорье, молодой учитель французского, на которого коллеги смотрели свысока, который задыхался в тисках школьной программы и по этой причине вел, вероятно, очень нелегкую жизнь. Мне кажется, Делорье любил меня — ведь у нас с ним были общие вкусы и одинаковое отвращение к некоторым вещам, так что мы понимали друг друга с полуслова. Это он открыл мне современных писателей, таких, как Паскаль Рену, Жан-Пьер Ларше, Ришар Доремон, чьи книги давал мне читать. Он рекомендовал мне их так горячо и влюбленно, что однажды я спросил его, не знаком ли он с ними лично. «В собственном смысле слова — нет, — ответил он, — но лучший способ познакомиться с писателем — это прочесть то, в чем он лучше всего выразил себя, разве не так?» Он исправлял мои письменные работы особенно тщательно, не прощая ни малейших лексических неточностей, ни самых мелких синтаксических ошибок, ни погрешностей в словоупотреблении. Ему, как и моему отцу, я обязан тем, что умею еще писать в наше время, когда мастерство слога безвозвратно утеряно, выродилось в убожество казенных фраз и делового жаргона.
Итак, еще в детстве я познал счастье знакомства с теми книгами, которые одновременно трогают сердце и будят воображение. В то описываемое мной время я уже отваживался — сперва с детским простодушием, потом с любопытством подростка — делать первые шаги в этом загадочном мире, который приоткрывал мне свои волшебные дали, казавшиеся столь бескрайними, что при одной только мысли о них кружилась голова.
31
Бальзак Оноре де (1799–1850) — французский писатель, автор цикла романов, объединенных под названием «Человеческая комедия», и др.
32
Золя Эмиль (1840–1902) — французский писатель, автор серии романов «Ругон-Маккары» и др.