А вообще из них позитивная энергия так и прёт. Такое впечатление что они непоколебимо уверены, что мир — их. Мне Труди показывала один ролик про ландшафтный дизайн в Мире Осануэва, так там фоном шла такая песня про Белую Землю…
— Это где «варится суп с консервами»? — перебил Джефф.
— Ну да. И ещё там альбом с гравюрами.
— Знаю я эту песню. — он дотянулся до лежащего на стопке вещей рядом с шезлонгом коммуникатора, и несколько раз ткнул пальцем в экран. Из аппарата раздались гитарные аккорды:
— Она? — спросил планетолог, поставив запись на паузу.
— Она, — ответила Линда. — Ключевая фраза уже прозвучала: «Вот тебе мир, делай его, не жалуйся». Если у тебя есть мир, который можно делать своими руками, то можно вытерпеть всё что угодно. Когда Труди под впечатлением от дневника Таннера рассказывала о первых годах марсианской колонии, я сначала не поняла, как в XXI веке можно было такое терпеть. У них там просто жуткая детская смертность поначалу была. Но потом я поняла, что если у тебя есть мир, и твои выжившие потомки его унаследуют, можно пережить даже это.
Вот и эти ребята. Тут важно даже не то, что у них теперь есть Клавиус. Важно то, что они росли в среде, где мир — их. У нас на Земле мир сделан кем-то. Причем настолько давно, что мы забыли этого кого-то и объявили его богом. Легендарным отцом-основателем, почти тотемом в лучшем случае. А они — ученики Марселя Брукмана, который в их возрасте ещё живого Генри Фишера видел. Человека, который создал само понятие «хандрамит».
— Ну и что? — удивился Харальд. — Какая разница, десять или тысячу поколений назад жили те, кто построил города? Ведь города уже всё равно построены.
— Может и не в числе поколений дело. Вон под Арктуром, говорят, до сих пор стоят города, построенные миллион лет назад совсем другой расой. Но у нас как правило, подросткам говорят «не трогай то, не трогай сё, испортишь, опасно». А им можно. Можно летать, можно возиться с сельскохозяйственными роботами и со станками, и никто не будет особенно придираться к испорченным заготовкам. В этой строчке важно не только «вот тебе мир» но и «делай его». Вот когда я осознала, что значит для Труди то, что она свой личный экзоскелет мне в первый купол отдала в качестве теледубля…
— Ну экзоскелет. Зачем он ей на Луне-то? — не понял Харальд.
— Она на Землю хочет. Дело даже не в том, что у неё парень с Земли, а в том что есть предлог посмотреть ещё один мир. А она росла на Марсе. Вот ты представь себе — она росла при 4 м/с², а попадет в мир, где 10. Вот тебя на Юпитер пустить без экзоскелета…
— Когда рейс? — хором выдохнули ребята. А потом Джефф продолжил. — Линда, ты не забывай, что мы планетологи. Поэтому если нам дать шанс попасть в совсем новый мир, мы наплюём и на двухсполовинную силу тяжести и на всё что угодно. Справимся как нибудь.
— И вы ещё зачем-то спрашиваете меня, какие они! Да в зеркало посмотрите. Такие же как вы. Только вы привыкли считать себя чем-то особенным, Международный Институт Солнечной Системы, передовой отряд человечества. А у них — вся планета такая.
— Не, мы всё же не такие. Они — совсем без комплексов. Сама же говоришь, если им нравится девушка, то они подходят и прямо говорят об этом. Словами, через рот. А я вот второй месяц не могу сказать этого…
Линда на секунду задумалась. Потом внимательно посмотрела на залитые краской щёки Джеффа.
— Но сейчас-то сказал?
— Ну… — попытался ещё немного позаминаться тот, но всё же решился. — давай считать что сказал.
Линда встала с шезлонга:
— Ну я пошла плавать. Эти ребята уже наигрались и вылезают.
Проходя мимо Джеффа она мимоходом взъерошила ему волосы. И эта короткая ласка сказала им обоим больше, чем много много сбивчивых объяснений.
Сделка века
Линда сидела в полутёмном каминном зале рядом с Джеффом. Вот так просто сидеть, смотреть на огонь, касаться руки рукой и ни о чём не говорить. Всё и так понятно.
В противоположном углу почти так же сидели Ким и Труди. У тех, правда, были в руках планшеты, и они чего-то делали, каждый своё. Но тоже рядом, касаясь друг друга.