Проникнув в пилотскую кабину через то, что сейчас можно было назвать люком в полу, Анджей увидел, что Мара и Джек сидят в креслах, куда более хитрых, чем пассажирские. Кресло Джека сохраняло форму противоперегрузочного, голова парня была обращена вверх, к лобовому стеклу кабины, а руки лежали на каких-то манипуляторах, вмонтированных в подлокотники. Мара же подняла спинку своего кресла, так что оно стало больше похоже на обычное, опустила перед собой здоровенный компьютерный дисплей и чего-то на нём делала, напевая себе под нос:
— Мара, тебя можно отвлечь?
— Лучше не надо, — бросила она, не отрываясь от дисплея. — Пояс от тысячи до 36 тысяч километров — самое неприятное место в Солнечной системе. Хуже колец Сатурна. Здесь всё, что было запущено со времен Королёва, не падает и не сгорает в атмосфере, а продолжает летать и ждет незадачливого навигатора. Поэтому на данном отрезке я не могу полностью доверить пинассу Джеку. Две пары глаз лучше одной. Вот через часик уйдем туда, где мало спутников, будет немножко легче. Да, к сожалению, третье место в кабине не предусмотрено. Поэтому, если не хочешь возвращаться в жилой отсек, садись на пол, иначе закроешь Джеку обзор.
Сидеть на полу и бессмысленно пялиться в звездный купол над головой Анджею не хотелось, и он спрыгнул в люк. На глазах у изумленной публики он медленно и торжественно проплыл три метра, успешно приземлился на ноги, сорвав аплодисменты вагабовских ребят, и плюхнулся в своё кресло, сам слегка обалдев от случившегося.
— Где это вы наловчились так двигаться при низкой гравитации? — спросил его Шварцвассер.
— Да нигде. Попробовал — получается.
— Я бы не решился прыгать с такой высоты.
— Положим, с такой высоты я прыгал и на Земле. Но для меня было большой неожиданностью, что всё будет происходить так медленно. Еле успел взять себя в руки. Это лунная гравитация?
— Вряд ли. Скорее всего, Мара выжимает из двигателей всё, что они могут дать в режиме малой тяги. А на пинассах данной серии это два метра на секунду в квадрате. То есть побольше, чем лунные один и шесть десятых.
— И долго может длиться такой режим?
— Намного дольше, чем нам надо. Обычно межпланетные корабли способны лететь в режиме малой тяги не менее суток при разгоне и столько же при торможении. А до Луны по такой траектории часов пять-шесть.
— И что вас понесло на Луну всей компанией? — поинтересовался Анджей.
— Ты для собственного интереса или интервью берешь?
— Пока для собственного. Мара сказала, что мероприятие на неделю, так что взять интервью у всех вас я ещё успею.
— Тогда рассказываю. Линда — вирусолог из команды Герхарда Вейсмана. Они там придумали что-то такое, что обещает переворот в борьбе с гриппом и еще в некоторых областях медицины. Но, как обычно, ничто не дается даром. Короче, испытывать эту штуку внутри биосферы, где живут десять миллиардов людей, Вейсман не решается. Даже на крысах. Поэтому возникла идея работать с этим делом на Луне в изолированном куполе. Вот мы сейчас и хотим разобраться, какие на Луне имеются купола, насколько они изолированы и какие там есть строительные мощности, если вдруг придется строить специальный купол для испытаний. А миссис Флинт — представительница Фонда Джулио Раске, который готов вложить в эти исследования весьма немалые деньги.
На участии представителя фонда в первой рекогносцировке, как ни странно, настоял Келли Лависко. Сначала он натравил на Вейсмана одного из своих медиков, довольно молодую даму монголоидной внешности, которая, не ограничившись видеофоном, лично прилетела к нему в лабораторию и два часа выжимала его как лимон, выясняя перспективы применения этой технологии в ситуациях, о которых он и помыслить не мог. Потом Келли заявил, что вообще-то, на его взгляд, фонд вкладывает в этот проект такие копейки, что если хочет реального участия в прибылях, пусть участвует не абстрактными деньгами, а живой организаторской работой.
Минут через сорок Мара спрыгнула из пилотской кабины в жилой отсек, выдвинула непонятно откуда кухонный столик с разнообразной посудой и занялась приготовлением кофе, напевая:
— Мара, ты что-то задумала, — заметил Анджей. — У тебя даже спина выражает коварство и ехидство.
18
Мара безбожно перевирает песню Городницкого. Не было у Александра Моисеивича ничего про гальвано-ударные мины.