Он хотел ещё что-то подумать про себя, но вдруг… что такое?
Ваня схватил себя за палец, поднёс к рукам… что это? Перстень! Да откуда он взялся на пальце?!
Золотой перстень с рубинами и бриллиантовой сыпью, изготовленный за считанные часы великим французским ювелиром Шимоном Шкелем. Вот чудеса! Неужто ловкий Ари ухитрился незаметно надеть его Ваньке на палец?
Царицын попытался сдёрнуть кольцо — не тут-то было. Чем больше тянешь, тем сильнее впивается, аж косточка ноет, и кожа побагровела на пальце… Вот дрянь, волшебство какое-то… не перстень, а маленький капкан!
И что же получается? Собственный палец не отрубишь, и если дойдёт до суда, мальчику Ари достаточно будет указать на Ванькину руку: вот, господа судьи, поглядите, вещицу-то принял, и носит не снимая! Выходит, я либо украл это кольцо у Ариэля Ришебержье, либо… купил у него за условленные сто тысяч фунтов. А это значит, деньги теперь надо возвращать — сорок тысяч придётся отработать верной службой, то бишь, дружбой. А ещё шестьдесят — буду пока должен, но возвращать надо с лихвой…
Ваня призадумался: нет, не мог поганый алхимик просто так нацепить мне колечко на палец. Тут магия. Знать, мальчик Ариэльчик уже научился кое-чему полезному у профессора Коша. Как теперь радуется кучерявая дрянь! Облапошил таки грубого варвара, сибирского шамана — сделал должником и рабом…
И зачем Ариэлю всё это? Ведь кучерявому мальчику прямо как воздух необходимы постоянные выгодные сделочки, аферочки, приобретеньица… «Здесь закономерность, — подумал Ванька. — Чем больше гадких привычек приобретает ученик, чем больше зла он совершает, тем… больше волшебных сил у него появляется!»
И точно ведь! Колдун-самурай Секо Мутагочи научился останавливать в полёте пинг-понговый шарик, он даже может отклонить взглядом летящий дротик для игры в дартс, но — ради этого Секо должен каждую минуту кого-то толкать, пихать, пинать, огрызаться, злиться, играть в компьютерные игры с убийствами… А иначе его покинут магические силы…
Вот Джордж Мерлович, тоже хороший пример. Как он зависит от того, чтобы им восхищались! Ведь он специально вытягивает из собеседника восторженные комплименты — для него это воздух… Значит ли это, что и самые могучие волшебники должны полностью зависеть от «профилирующего» порока — жажды богатства, как Кохан Кош? Кровожадной жестокости, как Карлотта ван Холль? Горделивого превосходства, как Гендальфус?
Получается, у каждого профессора есть тайная порочная страсть, которую… можно вычислить, если знать, в каком виде магии он преуспел?
У Царицына аж нос зачесался от собственной крутости. «Братцы мои, — подумал он медленно, — я, конечно, дурак окольцованный, но… какой же я всё-таки умный! Ведь ты, брат Царицын, только что нашёл оружие против колдунов! Главное — не упустить эту мысль, раскручивать её дальше… Итак, если мы знаем тайные пристрастия профессоров, мы сможем…»
Внезапно прямо на Ваню из куста шиповника вывалилась незнакомая девочка.
Он даже отшатнуться не успел: вся мокрая, исцарапанная! Нищенка что ли? Вцепилась в плечо и повисла…
Худенькая, выше Ваньки на голову, огромные круги у глаз, завёрнута в перепачканную мантию, на груди болтается герб Моргнетиля, на плече трепыхается жёлтая ленточка… А ноги-то — мокрые, чуть не по колено, и босые!
Царицын с трудом оторвал от себя тоненькие руки, сплошь покрытые комариной сыпью:
— Да что тебе надо от меня?!
Девочка заглянула чёрными глазами в лицо:
— Ты… Ты — Иванушка, я знаю. Ну скорее… Твои друзья в беде!
Царицын смерил её взглядом:
— Иванушка? Какой ещё Иванушка? Вы, наверное, обознались, девочка.
И великий шаман Шушурун пошёл прочь вдоль по аллее Обманщиков.
Глава 2.
Полигон «Курск»
— Запереть мальчишку куда-нибудь да смотреть, чтобы не убежал.
Все исправительные полигоны в академии Мерлина почему-то носили названия русских городов. В подземелье под корпусом Дуйсбергхофа находились исправительные боксы «Будённовск» и «Беслан», под комплексом зданий Генуэзского клуба — «Чернобыль», «Кизляр» и «Старая Рязань». Правда, говорили, что где-то под Лысоватой горой якобы залегали «Приштина», «Печ» и «Патмос», но там давно никто не бывал. Зато все знали, что самый мрачный полигон, — это, безусловно, «Курск». Он находился под Рогатой башней и был страшно похож на протараненную подводную лодку.
Всякий раз, когда Надинька чихала, Петрушино сердце сжималось. Благородный кадет заставил простуженную девочку взять у него второе одеяло, но толку было немного. Холодные капли сыпались с потолка, и сохранить постель сухой было невозможно даже на нижнем ярусе. А наверху, где лежал Петруша, водичка пропитывала матрас так, что он чавкал и хлюпал.
Железная рама с двумя размокшими матрацами, один под другим, стояла ржавыми колесиками в воде. Воды в боксе было почти по колено.
— Ты не волнуйся, Петенька! — чихнув в очередной раз, Надя вытерла нос и подняла к Тихогромову красное личико. — Я совершенно здорова, просто немного чешется в носу.
И чтобы подбодрить Петрушу, Морковка сказала с улыбкой:
— А всё-таки здорово ты ей метлой врезал!
— Угу, — вздохнул Тихогромыч. Он лежал на животе и глядел вниз. — Только мы теперь из-за меня в тюрьму попали. И ты простудилась…
— Это не тюрьма, Петенька, — поправила его Надя. — Это исправительный полигон.
— А что пишут о полигонах в книжках про юных волшебников? — поинтересовался кадет. Надинька пожала плечиками под мокрым одеялом:
— Не знаю. В книгах ни слова не было написано про полигоны, представляешь!
— Здравствуйте, — вдруг донёсся из темноты слабый голос не то мальчика, не то девочки. — Вы новенькие, да?
Надя и Петруша были не единственными узниками исправительного полигона «Курск». Шагах в десяти стояла ещё одна рама с матрасами, в темноте её не было видно. А теперь заскрипели ржавые колесики — обладатель слабого голоса подтащил двухэтажную лежанку поближе. Петрушины глаза в полумраке кое-как различили хрупкую девочку лет четырнадцати, темноглазую, с остреньким носиком и чёрными волосами, рассыпавшимися по костлявым сутулым плечам.
Девочка помахала перед лицом искусанной ладошкой, прогоняя комаров, постучала снизу в верхний матрас и позвала кого-то на непонятном языке:
— Э, Ставро, ксипна, эла на дис[38]…
Куча грязных одеял на верхнем ярусе закопошилась. Наружу показалась смуглая нога, потом кулак и темноволосая головка с недовольным личиком. Мальчик нахмурился и спросил по-английски:
— Кто здесь? Дайте мне спокойно умереть!
Девочка осторожно перешла вброд неширокую речку, разделявшую двухэтажные нары-лежанки.
— Давайте знакомиться, — сказала она, протягивая Надиньке тонкую руку с холодными пальцами. — Меня зовут Касси.
Да, мой любезный читатель. Это была моя родная дочь, Кассандра Зервас. А мальчик на верхнем ярусе, который наотрез отказывался выбираться из-под одеяла, — мой сын Ставрос.
На «Курске» они были долгожителями — их продержали здесь целых трое суток!
К мошкаре они давно привыкли. Гораздо больше досаждали летучие мыши, которые были неравнодушны к тёмным, густым волосам маленькой Касси.
А ещё из темноты изредка доносились страшные звуки, будто неведомые хищники жрали кого-то во мраке.
— Не бойтесь, это магнитофонная запись, — попытался успокоить девочек Петруша. — Слышите, каждый раз рык звучит одинаково? Это специально для нас проигрывают, чтобы нам было страшно.
Девчонки быстро подружились — уселись рядышком на нижней полке, накрылись одеялом и зашептались о чём-то. Петруша не вслушивался, вскоре почувствовал, что глаза начинают слипаться…
— Тихо! — Ставрик высунул лицо из-под одеяла. — Они открывают дверь… ещё кого-то привели!