– Сароян! – воскликнул Микаэль.
– Габриэль всегда читал мне его на ночь, – продолжала она, кивнув. – Мы спали вместе и вместе просыпались… Когда ночью мне было страшно, он обнимал меня, отдавал мне свой кусок хлеба, если я была голодна… мягко выговаривал и ласкал.
Потом она снова посмотрела Микаэлю в глаза, будто собиралась поведать ему вселенскую тайну.
– «Ты моя Новарт, моя розочка», – говорил он мне, и когда за ним пришли той ночью, я…
Она задрожала и сцепила руки, чтобы было не так заметно, как ее колотила лихорадка. Книга выпала у нее из рук на мягкие подушки дивана.
– Я помню его лицо, его глаза, как он смотрел на меня из окна милицейской машины, в которой его увозили, но я была слишком мала и наивно думала, что он скоро вернется. Я не могла себе представить, что никогда больше не увижу его.
Лицо Роз скривилось в болезненной гримасе, и она снова заплакала. Микаэля охватило желание обнять ее, успокоить, но он сам чувствовал себя потерянным и смущенным. Перед ним сидела его сестра, которая все-таки оставалась для него чужой, и рассказывала ему, как потеряла их отца и брата. От всего этого можно было сойти с ума.
– Я считаю, что Габриэль еще жив, – вдруг заявила Роз. – Я каждый день читаю истории бывших узников, прошедших через ГУЛАГ, которые нашли своих родственников, годами считавших их пропавшими или мертвыми. Многие сменили имена, скрывались в затерянных сибирских селениях. Я знакома кое с кем в русском посольстве, они могут достать документы, помочь найти его. Но одна я это все не потяну. – И она с мольбой посмотрела на Микаэля. – Прошу тебя, давай искать его вместе, ведь мы же родные, – прошептала она.
Микаэль предпочел бы, чтобы она молчала, чтобы не была так порывиста. Роз ошарашила его ужасной историей, а он не был еще готов к тому, чтобы принять и разделить ее тяжесть. Нужно было многое уточнить, кое-что проверить. Или он просто не хотел верить из боязни неожиданного поворота, который принимала его жизнь? Из трусости?
– Мама тебя обожала, – сказала Роз, удивив его. – Однажды она призналась мне, что чуть не умерла, после того как папа отдал тебя. Говорила, что долго еще, несколько лет проверяла, не пропиталась ли ее одежда кровью, потому что ей все время казалось, что сердце ее кровоточит от боли.
Микаэль не отвечал ни да ни нет, но что-то в этом разговоре все-таки тронуло его, и он поднял глаза к потолку в слабой надежде загнать обратно слезы, щипавшие глаза.
– Ты думаешь, что он твой брат, близнец Габриэля? – спросил Артур, возвращая ее к действительности.
– Когда он показал мне свою фотографию в юности, я не сдержалась и заплакала. Не могла поверить своим глазам. Не просто из-за физического сходства, но из-за того, что она передавала. То же тепло, ту же нежность. И все же…
– И все же?
– Не знаю. Как я могу быть уверена?
– Что говорит тебе твое сердце?
– Я бы не хотела цепляться за химеру, за надежду, которая потом окажется несбыточной. Ты знаешь, как я настрадалась и как мне тяжело до сих пор.
– Он захотел узнать что-нибудь поподробнее о своем близнеце? – спросил Артур.
– Мне показалось, что его больше интересовало то, что касалось его самого, – ответила Роз, откусив кусочек печенья.
– Ну, это нормально. Поставь себя на его место.
– Если он мой брат, – продолжала Роз, – как я надеюсь, я бы хотела, чтобы он понял, как нам было тяжело, мне и маме. Во всяком случае, я рассказала ему о репатриации в Армению, о репрессиях, об аресте Габриэля и нашего отца, я рассказала ему все. Он ушел от меня запоздно, потрясенный, растерянный. – Она поставила на столик чашку и положила рядом надкусанное печенье. – На самом деле Микаэль и я не имеем ничего общего, нет ничего, что бы нас связывало, – завершила она. – Видишь ли, Артур… наверное, боль – это единственное, что может сблизить нас.
– Она уверена, что он еще жив.
– Я тоже, – резко перебил его Томмазо, что выходило за рамки его обычного терпеливого и вежливого поведения.
Отец и сын медленно прогуливались по тенистой аллее Пинчо[80] с намерением дойти до смотровой площадки и полюбоваться открывавшимся с нее видом на Рим в лучах закатного солнца.
80
Пинчо (