Платформа затряслась, предвещая прибытие поезда.
Жандарм хотел спросить у него документы, но было уже поздно. Он должен был построиться со своими людьми вдоль перрона, поскольку прибывающих пассажиров надо было всегда проверять.
– Парастика, ни пуха ни пера, – пожелал он Серопу.
Локомотив ворвался на станцию в клубах дыма, похожий на голову гигантской змеи, которая ползла в свою нору. Поезд замедлил ход и остановился с последним театральным фырканьем. Вагоны дернулись и встали со скрежетом на рельсах.
Сероп все еще дрожал.
Странно, но он надеялся, что поезд не остановится, что проедет мимо Патр, что свершится чудо, которое не даст ему отправиться в это злосчастное путешествие.
Но поезд стоял как ни в чем не бывало напротив него, с локомотивом, который дотащит состав до самых Афин.
В громкоговорителе что-то скрежетало, проводники хлопали дверьми, люди садились в вагоны.
– В Афины? – спросил его начальник станции.
Сероп пришел в себя, посмотрел в серые глаза мужчины со свистком во рту и попытался ответить.
– Вы уезжаете? – настаивал железнодорожник.
Сероп вынул из кармана билет и показал ему. Затем он побежал, потому что вагон, на который ему указал начальник станции, был последним, в самом конце перрона.
Наконец он добрался до него и вошел, задыхаясь, в купе. Совсем обессилевший, он буквально упал на деревянную лавку рядом с окном, не обращая внимания на любопытные взгляды других пассажиров.
В этот момент поезд тронулся и снова засвистел.
Стоя на перроне, начальник станции помахал рукой ребенку, который, прильнув носиком к окну, радостно ему улыбался.
Запах феты, кислый и острый, вызвал у Серопа приступ тошноты. Хоть он и был голоден, этот вонючий запах сыра, наполнявший купе, был отвратителен.
– Как тебя зовут? – Маленький мальчик, который ел хлеб, щедро намазанный фетой с маслинами, обратился к ребенку на руках у Серопа, уставившись на него черными выпученными глазами. Он был худенький, но на костлявых плечах держалась непомерно большая голова.
– Иди сюда, он еще слишком мал и не умеет говорить, – притянула его к себе мать, маленькая и такая же худая женщина, в красном с желтыми цветочками платке на голове. – Ему еще и года нет, правда? – спросила она у Серопа, глядя куда-то в сторону, а не в глаза.
Сероп слегка кивнул, но это не удовлетворило любопытства женщины.
– Моему уже семь, но бедняжка болен, – продолжала она, показывая на сына. А тот улыбался, довольный, будто болезнь – это достоинство, которое делало его особенным. – Твой тоже болеет? – спросила женщина, качаясь в ритм едущего поезда.
– Нет.
– Тогда я плохо расслышала на вокзале, мне показалось, что ты говорил, будто у него жар.
– Нет, – повторил Сероп с растерянным и в то же время удивленным видом.
– Храни его Бог! – воскликнула женщина и перекрестилась. – Скажи мне, за какие грехи наказан мой сын? Долихоцефалия – я целый год училась только правильно произносить это слово. Когда у него случается припадок – это мучение какое-то, он мечется, бьется головой о стены, кричит и хнычет.
Ее глаза наполнились слезами.
– Если его не лечить, у него лопнет голова, – сказала она, размахивая руками.
Старуха, сидевшая рядом с Серопом, вздрогнула от ужаса.
– По, по, Панагья му[47], – прошептала она и перекрестилась.
– Мне сказали: отвези его к профессору Аливизатосу, он волшебник. Вот уже несколько лет мы ездим из Пиргоса в Афины каждые три месяца, у нас уже не осталось ни гроша, мы все продали. Но я не жалею. Я только хочу, чтобы он поправился.
– Мама, покажи петуха, – закричал ребенок с набитым ртом, кусочек феты прилип к его губе.
– Веди себя хорошо, не кричи!
– Петуха! – настаивал мальчик, мгновенно покраснев. Ясно было, что он не отстанет, пока его требование не будет удовлетворено.
Мать раздраженно покачала головой:
– Он хочет, чтобы я показала вам подарок, который мы везем профессору.
Затем, ворча, она наклонилась и начала искать что-то под лавкой в своих свертках, вытащив на свет корзинку. Медленно приподняла крышку и показала курицу с болтавшейся головой. Клюв ее был чуть приоткрыт, и из него торчал язычок, розовый гребешок едва дрожал, красно-серебристые перья отсвечивали в слабом освещении купе. На горле у нее был длинный и глубокий порез.
Испугавшись, ребенок Серопа начал плакать и ухватил отца за шею в поисках защиты.
Круглый глаз курицы, испачканный кровью, уставился на Серопа.