Ребенка уложили на стол и быстро раздели. Потом оба мужчины внимательно обследовали голенькое и беззащитное тельце, осмотрели рот, уши, мяли пальцами повсюду, сжимали и разжимали ручки и ножки, приближали к глазам лампу. Сероп стоял неподвижно, глядя, как его сына рассматривают, будто товар, и в какой-то момент заметил маленькое запястье.
Запястье, на котором не было красной тесемки.
– Подождите, я ошибся, – прошептал он. – Я ошибся! – повторил он, повышая голос, и сердце его чуть не выскочило из груди.
Двое повернулись и посмотрели на него.
– Я думал, что все ясно. Живан ведь четко объяснил тебе, никаких передумываний, – предостерег его Мартирос.
Сероп увидел в его глазах безжалостность, которую раньше никогда не замечал за ним, и понял, что слухи о нем были правдивыми.
– Отдайте моего ребенка! – сказал он твердым голосом, расправив плечи.
Мартирос хотел было ответить, но этого не понадобилось. Человек с шарфом достал из пиджака свернутые в рулон банкноты, откашлялся и начал громко отсчитывать.
Тридцать сотенных.
Затем он положил деньги на стол рядом с ребенком. Сероп смотрел на банкноты как завороженный, как жертва, которую вот-вот проглотит змея.
Мартирос взял их и, приблизившись, сунул банкноты ему в карман.
– Вот увидишь, ты не пожалеешь об этом, – шепнул ему в ухо.
Когда незнакомец вместе с ребенком исчез в коридоре, в комнату вошел посыльный с подносом, на котором стояли чашки с дымящимся кофе и тарелочка с горячими слоеными пирожками с сыром.
– Куда он его понес? – крикнул Сероп.
– Он сейчас вернется, – соврал Мартирос. – А ты пока садись и поешь, – добавил он и подтолкнул Серопа к одному из диванчиков.
Сероп беспомощно упал на диван, больше не сопротивляясь. Он откусил пирожок и стал жевать, глядя на двухцветные туфли маклера. И про себя заметил, что кончики туфель были, как всегда, немного испачканы глиной.
Сатен осторожно спускалась по дороге. На небе постепенно все ярче проявлялась луна, пока солнце спешно скрывалось за горизонтом. Несмотря на каменистую дорогу, она была счастлива. Она шла, любуясь солнцем с одной стороны и луной – с другой, и удивлялась, как ей повезло увидеть оба светила одновременно. Потом она вспомнила, что у нее на плечах две головы, совершенно одинаковые. Она гордилась этими головами, будто ее физическое уродство – Божий дар, чудесное явление.
У нее было двойное зрение и двойной слух. Два носа, чтобы вдыхать ароматы, и два рта, чтобы вкушать.
Две головы, чтобы думать и мечтать.
И любить.
Как богиня какого-нибудь доисторического культа.
Вдруг солнце исчезло, а луна спряталась за скалой, и только слабый свет звезд освещал ее путь.
Тогда Сатен остановилась, испуганно оглядываясь вокруг. Она крутила головами во все стороны; бдительная и осмотрительная, она не доверяла миру без луны и солнца. И пока она решала, идти дальше или нет, ее пронзила острая боль: топор вонзился ей прямо в шею, отрубив одну из голов. Кровь хлынула рекой, и тут же платье пропиталось ею, и земля вокруг нее, и отрубленная голова покатилась вниз под откос.
Сатен закричала и проснулась. Потом одной рукой дотронулась до шеи, а другую протянула к люльке, стремясь в отчаянном порыве найти то, что – она уже знала – потеряла навсегда.
Обратный путь был для Серопа настоящим мучением. Мысль, что он продал ребенка, била как обухом по голове. Она была как гематома, которая поначалу кажется излечимой, но затем мало-помалу начинает распространяться в мозгу с пагубными последствиями.
Он сидел на лавке, но не мог держаться прямо: казалось, у него не было больше позвоночника, и он то и дело сползал то вправо, то влево, в ритм движению поезда. Пассажир, сидевший рядом с ним, вежливо отталкивал его, но скоро Сероп снова падал на него. Другие пассажиры в купе начали посматривать на него с удивлением, не понимая причины такого оцепенения. Сначала они думали, что он пьян, но от него не исходил характерный запах алкоголя. Тогда кто-то предположил, что он спит, но и эта версия отпала, потому что Сероп все время бормотал что-то вроде литании[48]. Иногда он приоткрывал глаза и вперялся влажным и подернутым пеленой взором в одну точку, а затем снова закрывал их. Он не пошевелился, даже когда контролер попросил предъявить билет. Тому пришлось несколько раз хорошенько встряхнуть Серопа, прежде чем он наконец медленно достал билет трясущимися руками.
Какая-то женщина предположила, что он болен малярией, что вызвало некоторый переполох. Несмотря на то что проводник несколько раз опрыскивал купе, многие решили сменить место, согласившись даже стоять в проходе, потому что свободных мест не было.
48
Литания – в христианстве: молитва, состоящая из повторяющихся коротких молебных воззваний.