В зале повисла тишина, предвкушение еще большего наслаждения – публика жаждала песен. Все буквально обратились в слух, завороженные чудом ее голоса, ее пылкой музыкальностью, неподражаемой виртуозностью, ее «эр», такими грассирующими, что, казалось, это некий демон стремится превратиться в ангела, такими раскатистыми, что их нипочем не усмирить ни двадцати годам, проведенным в «Альянс франсез» на бульваре Распай в Париже, ни операции на уздечке языка. Все замерли, завороженные колдовскими словами, которых никто не понимал, но которые сами расцветали перед глазами зримыми образами, так что не надо быть спецом по французской филологии, чтобы сердце твое прониклось услышанным и зашлось от любви. Даже Кукита в этот момент тосковала по воображаемому герою, который оступился, и которому нужно протянуть руку помощи. Да что там – любая женщина, слушая Эдит Пиаф, тут же представляла себе неземного возлюбленного, вечную идиллию или трагический роман. Даже ночной воздух как будто сгустился – Детка чувствовала себя истомленной, полувлюбленной, готовой разрыдаться от боли разлуки, измены, просто по любому пустяку, готовой забыть о главной любви своей жизни и броситься в объятия первого попавшегося мудака… Но тут вдали она различила знакомый профиль.
Мужчина сидел за столиком для почетных гостей, среди разряженных в пух и прах дам, по уши упрятанных в шелка и меха – и это в такую-то жару! Были там и другие кавалеры – в костюмах и шляпах а-ля Жан Габен. Легкомыслие – божественное свойство, особенно когда оно в родстве с греческой трагедией, такой аттический видеоклип. Взгляд человека за столиком для почетных гостей, как и все прочие взгляды, был прикован к певице. Мужчина в этот момент вовсе не выглядел красавцем – он сидел, будто в столбняке, с замершей на губах мечтательной улыбкой, навеянной, безусловно, Роджером Муром. Но Кукита все равно сразу приревновала его к хозяйке чарующего голоса, льющегося со сцены. Правда, тут же одернула себя: Боже, что за глупости, не хватает еще устроить сцену, тоже мне – законная супруга. Она не отваживалась ни позвать его свистом, чтобы он посмотрел и увидел; что она здесь, рядом, а он почему-то не с ней, ни прокашляться, чтобы отвлечь его от певицы и привлечь к себе – публика бы ей этого не простила, а француженка воспылала бы лютой ненавистью. К тому же такое поведение явно выходило за рамки приличий. Ей пришло в голову прибегнуть к беспроигрышной тактике, а именно – глядеть на него в упор, не мигая. Это никогда не подводило: через минуту у него начнет чесаться затылок, он станет разглядывать публику и, разумеется, увидит ее. И она стала глядеть, выкатив зенки, пока тело у нее не затекло от неподвижности, а глаза не заслезились – сколько ж можно таращиться не мигая на мужское ухо! Впрочем, в конце концов, он действительно сначала деликатно почесал мочку, а затем принялся яростно ковырять в ухе пальцем. В завершение, дернув за мочку так, что она едва не оторвалась, он посмотрел в сторону Кукиты. Половина лица его при этом оставалась в тени. Кука навела резкость, в результате чего он оказался в фокусе, как голливудский герой, а весь остальной мир расплылся мутным пятном. Он явно чувствовал неудобство: почему, собственно, эта сеньорита все время так на него смотрит?
9