Может быть, я ненормальная?
То, что женщины рожают, чтобы заполучить мужчину, это привычно. Понятно. У меня наоборот: мужчина был нужен для того, чтобы произвести ребенка.
Мужу этот ребенок нужен в основном потому, что он нужен мне. Не худший, впрочем, вариант.
«Так можно оказаться на Пряжке[3]», – сказала себе Маргарита на следующий день. И пока шла на работу, решила, что сегодня же напишет заявление на отпуск и слетает куда-нибудь на неделю. Как говорит Светка, попялиться на красоту и отдохнуть от нашей грязи. На море лежать не хочется – значит, надо куда-нибудь в Европу: Франция, Италия, Испания… Муж, разумеется, не поедет – у него выставка. И чудесно, чудесно. Она съездит одна, и всё само собой наладится. Он, конечно, будет против и скажет, что лучше зимой, весной, потом, но она всё равно уедет. Обязательно. А после поездки будет видно.
«Что видно? – спросила себя. И неопределенно ответила: – Будет».
Толстобров ее отпустит – в этом она не сомневалась. Остается одна проблема – Гончарова. Слава богу, дотянули до двадцати шести недель, и теперь ее просто обязаны взять в перинатальный центр. У них там всегда катастрофа с местами, но и здесь ее держать уже невозможно. Значит, начать с этого. С другими более менее понятно. Четверых она выпишет, остальным лечение назначено, так что можно ехать спокойно. После работы сразу в турагентство, а вечером сказать мужу. Но, наверное, Озембловская в чем-то права, говоря об их с Валерой отношениях, если она ни с того ни с сего собирается мчаться куда-то одна, заранее не посвящая и не включая его в свои планы. Тем более накануне выставки, когда человеку нужна поддержка.
Но ей тоже нужна – и нужна именно сейчас. Только всё равно помочь никто не может. Каждый проживает свою жизнь. И сейчас эта единственная жизнь кричит ей в оба уха: беги, беги, хотя бы на несколько дней выключись из реальности, забудь ее, сотри, а когда вернешься, узор будет иным, и ты поймешь, что с этим делать.
Заявление подписали, Толстобров удивленно, но согласился, место для Гончаровой обещали дать в течение недели, и Реутова облегченно уткнулась в «Желтые страницы».
Все давно уже заказывают и путевки, и самолеты по Интернету, одна она живет по старинке. И в какое турагентство ехать? Их миллион. Раньше она всегда действовала через приятельницу. Но если обращаться к ней, начнутся вопросы, догадки, кто-нибудь напросится ехать вместе. Но ей хочется абсолютного одиночества. Лучше взять «Желтые страницы» и выбрать наугад.
Тяжело шаркая и одновременно подпрыгивая, подошел Толстобров. Ее всегда забавляла и умиляла эта его детская походка. Шаркающий мячик.
– Что-то случилось?
Маргарита вздрогнула и, не оборачиваясь, проговорила:
– Ты меня напугал.
– Да нет, дорогая, это ты меня последнее время пугаешь и пугаешь.
Реутова улыбнулась:
– И чем?
Николай Степанович обошел кресло, в котором она устроилась, и мягко сел напротив:
– Перестала со мной разговаривать. В смысле, не со мной, а с окружающими, ходишь сосредоточенная, забываешь вещи. То, что меня всегда так очаровывало в тебе – обращенная к миру радость, удивление, – потухло и съежилось… Живешь, будто превозмогая себя. Теперь вот эта поездка.
– Спасибо, Коля.
– Что-что?
– Не ожидала, что ты так… ко мне внимателен. Не знала.
– Вот помнишь, еще три, нет, четыре года назад, помнишь, ты вернулась с какого-то симпозиума, вошла в зеленом…
– В бирюзовом.
– Да, в бирюзовом костюме, и колье еще было такое же – и в дверях начала рассказывать про какую-то выставку.
– Рене Магритта.
– Ну, неважно! Понимаешь, ты так рассказывала, что всё – и выставка, и эта больница, и то, что мне нужно было бежать за какой-то дрянью в универсам, а затем срочно ехать к сестре на другой конец города, вся эта суета и дребедень – всё-всё вдруг обрело смысл. И я, как идиот, сидел и задавал какие-то вопросы только для того, чтобы ты не ушла, не унесла это свое состояние… ммм… вкуса жизни. Ты входила – и всё звенело. Я еще думал тогда: правильно говорят, что смысл жизни следует изобрести по причине его отсутствия. И от тебя будто веяло этим смыслом. А сейчас, сейчас какое-то доживание, а?