Мила, Лизетта и остальные женщины садятся на край соломенного тюфяка. Поднимается ночной холод. Женщины ищут друг у друга вшей, согревают теплым дыханием между лопаток. Их слившиеся голоса создают отдельное, временно изолированное от остальной части помещения пространство.
– Я во время поверки смотрю на звезды. Я считаю их, как точки волшебного рисунка, и возникают образы, я вижу колесницу, вижу лошадей, вижу льва.
– А я думаю о рецептах, особенно о сладостях.
– А я читаю стихи.
– А я стараюсь ни о чем не думать.
– Я тоже вся в кулинарных рецептах, например кролик и вкусное пюре с маслом.
– Или торт «Париж – Брест»[19]. Со сливками и орехами.
– А я всматриваюсь в небо, в его цвета, я никогда не видела подобных рассветов.
– Я тоже. Небо здесь красивое. Грустно.
– А я про себя пою.
– А я думаю о дочери. Мне хотелось бы услышать ее голос. Пытаюсь пресекать такие мысли, но не могу.
– Заткнись.
– А мне очень плохо. Я думаю только о том, как бы не упасть. Не падай, Жоржетта, не падай…
– А я повторяю немецкий, все, что выучила накануне с Марианной.
– Я слушаю. В это время поют птицы, не знаю, какие именно, но их пение восхитительное.
– А у меня бывает по-разному. Это не зависит от меня, иногда приятные мысли, я думаю о том, когда снова встречусь с детьми, мужем. А бывает, эти же мысли меня убивают.
– Американцы скоро высадят десант, это вопрос времени.
– А твоя сестра?
– Мы видели взрывы бомб, недалеко отсюда, русские наступают, это точно.
– А твоя мать, она занимается гимнастикой?
– А я прикрываю глаза и пытаюсь напитаться ощущениями. Свежий воздух. Солнце нежно пригревает. Как у меня дома, в Берри.
– А я боюсь поноса и сжимаю сфинктер[20].
– Я решаю уравнения.
– А еще антрекот с кровью, и хрустящий жареный картофель, и острая горчица.
– Клубника со сливками…
– Яйца кокот…
– Заткните глотки!
– Вот дерьмо, у меня от этого спазмы.
– Ты добавляешь уксус к яйцам?
– Моя мать больна. Была больна. Сейчас не знаю. Во время поверки я думаю о матери, молю, чтобы она меня дождалась.
– Кого ты молишь?
– Я тоже молюсь. А ты, Лизетта?
– Я представляю, как возвращаюсь в Париж на Восточный вокзал, встречаюсь с подругами, иду на завод, вот.
– Ты мечтаешь.
– Я хотела бы верить в Бога.
– В любом случае со дня на день бошам[21] крышка.
– А ты, Мила?
– А я, – говорит Мила, – я шифрую. Как делала раньше, когда шифровала сообщения на музыкальной партитуре.
– А что ты шифруешь?
– Все. Все, что вижу: цветок, дерево, заключенную; все, что чувствую, слышу, иногда слова из песни.
– Цыпленок с вареными овощами и рисом, с сочным сладким перцем…
– И с сидром, и с сидром.
– Мила, а как зашифровать «ах, с сидром»?
– До соль ми соль# ре соль# ми фа ми.
– Сегодня утром мне на плечо села божья коровка и пробыла там почти всю поверку.
– И хоп, задохнулась от дыма крематория!
– Мила, а божья коровка?
– Ре ре ре ре соль# до# ми си си ми.
Мила не рассказывает о том, что во время поверки она ищет беременных женщин. Стремится их найти, хотя на самом деле она старается шифровать все, что видит; она это делала со дня ареста, в тюрьме во Френе и в Роменвиле, и это превратилось в рефлекс. Брижит говорила ей через свинцовую трубу: «Не спи, малышка, заставляй работать свой мозг». И тогда Мила шифровала, шифровала часами, шифровала в камере, шифровала во время допросов. Они могли ее бить, а она не теряла нить. Это помогало ей держаться, несмотря на боль в разбитой челюсти. Она шифровала, держа в голове клавиатуру – две с половиной октавы, двадцать шесть белых и черных клавиш, на которых она перемещалась, как по алфавиту: до – это А, до# – Б, переводила изображение на окно, на пустой синий квадрат. И не важно, какие слова, даже те, которое произносят они. «Говори!» – до ми фа си ми. Шифровала, когда держала голову под водой, шифровала, стуча зубами, шифровала, чтобы замолчать, шифровала, чтобы не разодрать до крови кожу, пожираемую клопами, шифровала, чтобы держать спину прямо, и во время поверки, тайно охотясь за животами и младенцами, она продолжает шифровать. Шифровать – значит быть вне. Быть в Париже. Быть на улице Дагер под светом лампы, за закрытыми шторами, с пером, чернилами и чистым нотным станом. Быть в музыкальном магазине. Встречать Матьё на выходе из «Двух Селезней». Быть свободной. Не беременной.
– А я больше не хожу на поверку, я остаюсь на крыше.
– А я – это поток воздуха внутри меня, который течет миллиметр за миллиметром.
– Тсс!
Впервые после мартовского ночного перехода от Фюрстенберга до Равенсбрюка Мила видит озеро при свете дня. Длинная колонна женщин tsu fünt выходят за ворота лагеря. Как сказала одна заключенная, они направляются к железной дороге разгружать вагоны. Озеро, высокая колокольня, деревья, камыш – ну просто почтовая открытка в буколическом[22] стиле, от которой у заключенных щиплет в глазах, как от перца. Они изголодались по красоте, их глаза привыкли к мерзким картинам: судорогам, побоям, укусам собак, слизи, язвам, фурункулам, роже, тифу, туберкулезу, крови, гною, гангрене. И тут вдруг поднять глаза и увидеть зелень и водную гладь – это почти чересчур, но это жжение успокаивает. Увидеть цветы, анютины глазки и красные сальвии. Увидеть листья. Увидеть, как из земли выползает толстый розовый земляной червь, словно кусок сала. Увидеть, как вразвалочку ходят утки, как в грязи валяются свиньи, а вдалеке огород для эсэсовцев, где созревает сладкая морковь, фасоль и еще белая клубника, где процветает жизнь, а им, заключенным, кричат: «Schneller! – Не трогать!» Каждый день видеть, как переливается свет в усеянной росой паутине между двумя стебельками ириса. Видеть озеро, деревья, бабочек. Но это как в кино, словно все это – изображение на экране, бесплотное и недоступное. А озеро, с его прохладной и обманчивой водой, – это озеро-мираж.
19
Торт «Париж – Брест» был впервые приготовлен французским кондитером Луи Дюраном в 1891 году в честь велопробега Париж – Брест – Париж. (
20
Сфинктер – кольцевидная мышца, суживающая или замыкающая при сокращении отверстие мочевого пузыря в мочеиспускательном канале.
22
Жанр античной поэзии, идеализированно изображающий пастушескую жизнь и сельский быт на фоне природы.