Мила входит на новую территорию. Как в день прибытия в лагерь, она обнаруживает неизвестную действительность. Нужно представить себе, что находится у нее внутри, представить себе картинку, дать всему название. Мила слушает Жоржеттту, записывает слова: сокращения, матка, толчки, роды. Последнее слово ей нравится больше остальных, и не потому, что оно означает окончание беременности и внутреннего неведения, а потому, что оно означает новую очевидность: вопреки всем ожиданиям то, что происходит, – это хитрость, ведь живот – это место, которое никто, никакие власти, никакие институты, никакие партии не смогут завоевать, колонизировать, присвоить, пока Мила держит это в секрете. И только она одна его хранит, она никому ничего должна, да, действительно, у нее можно забрать котелок, украсть платье, избить до крови, довести работой до изнеможения, можно ее убить, пустив пулю в затылок, или отравить газом в соседнем лагере, но это пространство принадлежит только ей, она ни с кем его не делит до самых родов. Она сделала их, этих бошей; помимо ребенка у нее есть еще это – неприкосновенная зона наперекор им. И, как говорил ее отец, «да пусть они сдохнут, эти ублюдки».
Другие женщины, она вдруг увидела в них матерей. Видит их прежние деяния, которые могут связать между собой тела женщин по ту сторону от настоящего страдания. Тысячи матерей со всех стран, говорящих на разных языках, ведущих различные войны, от матерей к матерям идет длинная жизненная цепочка, включая надзирательниц и эсэсовок, расширяет круг им подобных, переносит границы: была ли у Аттилы маленькая девчушка в кружевной шапочке? Или мальчик в коротких штанишках? Аттила занимается любовью, носит ребенка, рожает ребенка, гладит его по волосам, почему бы и нет, кормит его грудью, потом с ложечки, целует его в лоб. У Аттилы наверняка есть влагалище, матка. Она наверняка была женщиной, матерью, как станет матерью Мила. Как была матерью Соланж. Соланж, фа# ре си до ре фа# ми. От всего этого кружится голова.
«Теперь тебе нужно есть, – говорит Жоржеттта. – Ты ешь вместо ребенка, он ест тебя. Я слышала, что беременным женщинам полагаются дополнительные пайки, тебе нужна справка». Мила думает о пальце врача в день визита к гинекологу, о голом среднем пальце, засунутом ей между ног. Справка о беременности. Значит, туда снова засунут палец, и ей нужно будет признаться в обмане. «Нет, не беременна», – сказала она тогда, и он сможет намеренно сделать ей больно. В любом случае она не хочет, чтобы об этом узнали. «Дополнительный черпак – это приманка для того, чтобы женщины признавались. Таким образом их легко вычислить, и их убивают», – думает Мила. Она будет молчать. «По крайней мере, отдыхай, малышка. Ты не готова рожать на платформе, стоя между двумя вагонами. Тереза устроит тебя в швейный цех».
Мари-Поль, Луиза, Жоржетта и Тереза становятся кормилицами еще не рожденного ребенка. Они несут гущу, добавки, очистки, картофель, дополнительный хлеб, выменивая все это на лоскутки шерсти, ниток, мини-скульптуры, выдолбленные на галалитовых пуговицах с завода «Siemens», чтобы Мила лучше ела, чтобы выжил ребенок, если она его доносит.
– Тереза? Прижмись ко мне перед сном. Поговори со мной. О Кракове.
– Краков красивый, как Париж.
– А как сказать «это красиво» по-польски?
– To jest ładne.
– То-ест-ла-дне.
– Там много церквей и больших площадей. Я жила в средневековом квартале, на площади Главный рынок, в доме пятнадцатого века. А еще там река Висла и невероятные восходы солнца на холме Вавель: от солнца река полностью красная. В Гданьске Висла впадает в Балтийское море, не очень далеко от Равенсбрюка. Я думаю о ней, Мила. Когда идет дождь, клянусь, я о ней думаю. Я спрашиваю себя: откуда эта вода? Может быть, это испарилось море, а море – это немного Висла, а Висла – это моя родина.
– В самом деле? Здесь есть море?
– Да, чуть северней.
– Ты видела карту?
– Нет, мне рассказали. Фюрстенберг в восьмидесяти километрах от Берлина. Это к югу от Дании.
Мила пытается представить местность. Она не может впомнить ни границы, ни расположение морей, ни Берлина, которые она должна была учить в школе на больших цветных картах «Vidal-Lablache»[42]. Равенсбрюк по-прежнему находится нигде, плавает в пространстве с размытыми границами, на континенте, это точно, и точно, что это немецкая территория, больше Мила ничего не знает. Она думает о том, что Лизетта так и не узнала, где умерла.
– Ты любила эту девушку, не так ли? – выдыхает Тереза в Милину шею.
– Да. Как на твоем языке говорят «да»?
42
Поль Видаль де ла Бланш – французский географ и геополитик, именем которого названы настенные карты, используемые во французских школах.