Выбрать главу

Людвик Ашкенази

Детские этюды

Пять маленьких прелюдий

Как я встретил Роберта Яну

Расскажу я тебе, сынок, о самой обыкновенной вещи: о том, как я раскрыл окно. Что цвело тогда на нашем дворике — белое и розовое? У меня была памятная книжка, но я никогда ничего в неё не записывал, и теперь трудно восстановить, какое это было дерево и прочие подробности.

Тогда внезапно налетел вихрь — это я помню. Первое влажное дуновение весны, живой ветерок, напоённый запахами марта.

Такого ветра теперь, наверное, и не бывает. Порой я ещё открываю окно, всё думаю, не вернётся ли он. Но, видно, мой ветер носится где-то далеко, может, в каком-нибудь саду он сейчас гнёт молодую яблоню или катит по улице чью-нибудь шляпу…

Кто знает. А может быть, он угомонился, стал скучным, никому не нужным ветерком.

Но тогда он потрепал меня по щеке, словно у него были руки. От этого сразу меняешься — и вдруг становишься как бы гудящим колоколом.

— Ах, — сказал я, — что с тобой, сердце?

А сердце ничего — бьётся себе…

— Давай, сердце, вскипятим чайку, — говорю, — может, всё и пройдёт.

Но чай был невкусным, даже с лимоном. Я не допил его, я просто сел, стал сидеть…

— Принять бы что-нибудь от весенней истомы, — думал я.

— У меня всего-навсего весенняя истома, и больше ничего. Недостаток витаминов — на этом сходятся все авторитеты.

Через открытое окно прокралась на стол полоска света, от неё мне стало тепло.

— Надо взяться за работу, — сказал я, — только так можно подавить в душе процессы, которые и не объяснишь толком.

И я взял книгу «Кризис психоаналитической критики субъекта».

Тогда я воображал, будто у меня твёрдый характер и чеканный профиль. Я встал, чтобы закрыть окно.

Не знаю, что меня удержало, — кажется, облачко… Самое обыкновенное облачко, без особых примет. Вечерело, и у туч были золотые края.

— Ах, да ладно, — сказал я себе, — сейчас стемнеет. Скоро всё равно придётся зажечь свет, а читать при искусственном свете не рекомендуется. Сделаю-ка я кнедлики[1] с абрикосами, а окно лучше пусть будет открытым. Зачем закрываться от весеннего воздуха?

Я снова уселся на стул, прямо на солнечное пятно, которое тем временем сползло со стола. Оно действовало на меня разлагающе, причём с самой неожиданной стороны.

Я заглянул в зеркало — не бледен ли. Нет, не бледен, скорее как-то рассеян, и в глазах оттенок грусти. Не было у меня ни тёмных кругов под глазами, ни других признаков утомления. И вообще я вовсе не устал. Я потянулся, хрустнув суставами.

«Делать нечего, — подумал я, — пора приниматься за кнедлики с абрикосами, такое состояние часто бывает от голода».

Но кажется, ничего я делать не начал. Я просто дышал.

Теперь-то уже всё у меня исчезло из памяти — осталась только белая, пухлая пражская тучка с золотым ободком, — беленькая, беленькая…

Я даже не помню, где стоял книжный шкаф, и какая была у меня лампа, и как звали нашу привратницу.

Помню только облачко, да описать его не умею.

Пальто я не взял. В такое время года пальто уже не носят. И шляпу не надел. Только завязал шнурок на ботинке и вышел на улицу.

Возле дома я встретил молодого человека. Он вёз детскую коляску — голубую, на рессорах. Это был мой сосед по дому, звали его Роберт Яну, он учился в ветеринарном институте.

— Добрый день, товарищ Яну! — сказал я. — Это и есть коляска с обтекаемыми линиями?

— Да, — ответил он подозрительно, — она самая. Отличное качество, солидная вещь.

Потом посмотрел, не смеюсь ли я над ним, и, успокоенный выражением моего лица, попросил:

— Послушайте, можно вам на минутку доверить коляску?

У него была уважительная причина: ему надо было сбегать за сигаретами к ближайшему киоску. Я повёз обтекаемую коляску, и какая-то пожилая женщина посмотрела на меня с одобрением. В коляске лежал младенец в белых ползунках и всё время делал так: «Ня, ня, ня, ня, ня…»

Роберт Яну вернулся довольно нескоро, и я ему сказал:

— А что, товарищ Яну, вам и в гору возить приходится?

Я с сочувствием смотрел ему вслед. Так вот чем кончил Роберт Яну, студент ветеринарного института… Его особенно жалко, если смотреть со спины.

А я вдруг почувствовал себя вольным и молодым, потому что мог идти куда вздумается, без коляски, свободно…

Я к тому тебе это рассказываю, что именно у Роберта Яну мы купили обтекаемую коляску.

Это и была твоя коляска, голубая, на рессорах.

Как друг друга находят
вернуться

1

Кнедлик — национальное чешское блюдо из муки или картошки.