Потом наступает время песен, и, когда нас выстраивают рядами, моим соседом оказывается темноволосый мальчик с зачёсанными назад набриолиненными локонами. Сперва мы даже друг друга не узнаём.
– Амери, ты? Выглядишь как кинозвезда!
– Хорош дразниться, Томмази! Сколько же салями ты съел? У тебя пузо, как у Тюхи!
На другом конце площади я замечаю синьора с усами, что его увёз: стоит с женой, крупной женщиной с сильными руками и пышной грудью, рядом двое детей постарше, очень похожих на отца – даже усики отрастили. Пока мы поём, тот машет Томмазино рукой, и мне кажется, что у них с моим другом теперь тоже есть что-то общее.
Люцио, стоящий двумя шеренгами дальше, время от времени с любопытством оборачивается: обычно это он знает каждого в лицо, а я – никого. Но на сей раз всё наоборот: я замечаю щербатого с чернявым шкетом, которые тоже изрядно отъелись за это время, и многих других, приехавших вместе со мной. Только теперь все они красивые, нарядные, и уже не скажешь, кто из детей с Юга, а кто с Севера. Поняв, что Мариучча тоже должна быть здесь, мы с Томмазино ищем тощую светловолосую девчонку, стриженную под мальчика, но её нигде нет. Потом, усевшись рядом на скамейке, с бутербродами и свежевыжатым апельсиновым соком, который наливает нам партизанка-Бефана, смотрим, как играют в догонялки. Подходит Люцио, и вскоре Томмазино уже взахлёб рассказывает ему историю о наших перекрашенных крысах. К счастью, в этот момент я вижу Мариуччу в сопровождении той самой пары, что забрала её в день приезда: отросшие волосы, завитые, как у синьор на киноафишах, обрамляют округлившееся лицо, а щеки – словно розы, в тон платью с плетённым из цветов пояском, и венок из тех же цветов на голове. Ну и красавицей она стала!
Мы с Томмазино молчим: не можем набраться смелости её окликнуть и в свою очередь быть узнанными. Но тут она сама бросается вперёд, крепко сжимает нас в объятиях. И хотя это всего лишь объятия Мариуччи, мне почему-то чуточку неловко, да и Томмазино, видно, тоже.
– Ну же! Как вы тут? Мам, пап, это мои друзья с Юга, – говорит она светловолосой синьоре с мужем, и я столбенею, вдруг осознав, что Мариучча не поедет с нами домой, потому что уже нашла себе семью.
А вот я очень хочу вернуться к своей маме Антониетте. Только сперва нужно закончить дела, что меня здесь ждут: соорудить вместе с Риво и Люцио шалаш за хлевом, наше тайное убежище, выдрессировать новорождённого телёнка, научиться играть на скрипке у маэстро Серафини… Сказать по правде, поначалу я решил было, что не особенно в этом силён: пальцы болели, а вместо музыки получался один только визг, будто две кошки ночью сцепились. Из окна мастерской Альчиде я с тоской глядел, как другие дети играют в снежки, пока учитель часами заставлял меня выводить одно и то же «до-о-о-о». Но как-то вечером, во время очередного занятия, скрипка наконец перестала визжать и мяукать. Я услышал музыку и ещё долго не мог поверить, что сотворил её своими руками.
И потом, прежде чем уехать, я должен помочь Дерне построить коммунизм, а то сама она очень устаёт: целыми днями пропадает на работе и возвращается забрать меня от Розы только поздно вечером. Тогда мы вместе идём домой, она ложится ненадолго со мной в постель и рассказывает, как прошёл день, или читает какую-нибудь историю из книги, где полно всяких зверей, добрых и злых: лиса, волк, лягушка, ворона… И через каждые две-три страницы – цветная картинка. А иногда ещё ткнёт пальцем в слово и говорит: «Теперь ты читай». Или, если уж совсем устала, поёт мне на ночь песню. А поскольку мы давно поняли, что колыбельных Дерна не знает, то она поёт другие песни – те, что знает. Например, про «нас знамя красное вперёд ведёт», где я в самом конце кричу: «Нас Дерна, Роза и сво-бо-да ждёт![19]»
Когда Дерна затеяла партизанский праздник Бефаны, мы все вечера просиживали за кухонным столом, и она спрашивала у меня совета: как украсить носки для подарков, какие устроить конкурсы, какие песни играть оркестру. Однако с последнего собрания Дерна пришла к Розе мрачная. Мы с Риво и Люцио играли с деревянным конструктором, который Альчиде для нас сделал. Обычно она немного задерживалась поболтать и выпить стакан вина, но в тот вечер даже пальто не сняла, а просто забрала меня и до самого дома молчала. Я думал, причина во мне: может, совет был неправильный, и теперь она злится? Но когда она сняла пальто, я увидел, что щека у неё красная, будто обожжённая или обмороженная. А как сели ужинать, она вдруг расплакалась. Раньше я не видел, чтобы она плакала, поэтому тоже разревелся – сидим, как два дурака, за кухонным столом и рыдаем над бульоном с лапшой. Объяснять она мне ничего не стала: мол, пустяки. И сразу пошла спать, без всяких песен и историй про зверей.