Все весело топтались, гоготали. Солдаты валили кучами, брали в окошечке билеты и пропадали за полотном, на котором были намазаны корабли, стрелявшие огнем пушки, бушующее море, откуда высовывали морды зеленые крокодилы и огненные змеи, стояла красная крепость на горе, усыпанная солдатами, и перед ней, скрестив руки, – человек в сером сюртуке и в шляпе с пером. Я подумал, что это, пожалуй, Наполеон и есть, который будет палить из пушки.
Васька пробовал проскользнуть с солдатами, но его схватил парень в красном плаще, с золотым мечом, и столкнул со ступенек в снег. Тогда он повел меня кругом балагана – поискать, нет ли дырки. Но дырки не было, и мы опять очутились перед входом. В окошечке торчала голова барыни в лисьей шубе и зорко поглядывала на нас. Иногда барыня высовывалась, как собака из конуры, дергала в колокол и огрызалась:
– Если желаете в спектакли, платите деньги. Сенька, гони мальчишек!
Из-за моря со змеями выскакивал красный парень и отгонял нас мечом. А в балагане уж раз выпалили из пушки. Васька уже предлагал подкопаться под стенку сзади, как вдруг надо мной раздался веселый голос:
– А, и вы здесь, сударь?! Неужто одни ушли?..
И я увидал дядина приказчика. Он был в синей чуйке[82], в новых резиновых калошах и пощелкивал шпанские[83] орешки. У меня засосало сердце, что я убежал без спроса. Он, должно быть, заметил мое смущение.
– Ничего-с, скажем, что со мной были. Угощайтесь… – протянул он орешков на ладони. – Изволили любоваться на приставление кеятров?
– У него де-нег нету, – плаксиво зашипел Васька.
– Связались вы, сударь, с таким сопливым, – сказал дядин приказчик, даже и не взглянув на Ваську. – А зачем нам с вами платить деньги, ежели у нас тут самый главный представлятель, который папеньке стенки в банях расписывал! Да мы его сейчас встрепенем!..
Он подошел к окошечку и важно закачал пальцем. Барыня что-то поморщилась и закричала злым голосом:
– Прихо́дите в самые спектакли! Наполеона требуют! – крикнула она под занавеску.
Дядин приказчик вынул серебряные часы и долго смотрел на них. Потом погремел мелочью в кармане.
– Наполеона, Василь Сергеева… хозяйка кличет! – заорал кто-то за стеною, и появился тот, который недавно ходил по балагану.
Он теперь был в серых сапогах с жестяными звездами, в сером коленкоровом сюртуке с огромными жестяными пуговицами и в серой картонной треуголке. И лицо у него было серое и до того худое, что выступали кости. В одной руке он держал жестяную шпагу, в другой… Но другой руки не было, а болтался пустой рукав.
Он метнулся, узнав приказчика; как будто растерялся.
– А мы к вам-с, для кеятров, – сказал дядин приказчик, тыкая меня в башлычок. – Они, стало быть, сынок папеньки ихнего, стенки-то расписывали через меня… И еще будете иметь заказы! Удовлетворите уж такое ихнее любопытство… Желательно в балаган, а они прокутили весь свой капитал!
– Да что вы-с! – воскликнул серенький человек и протянул мне руку, в которой была шпага. Даже пошаркал звездами.
Я был изумлен, польщен. Все глазели на «самого главного», который сейчас будет палить из пушки, а он протягивал мне руку и кланялся!
– Вы теперь, стало быть, самый главный Анаполеон и есть? – спрашивал дядин приказчик важно, пощелкивая орешками.
– Зима-с, – поддернул Наполеон плечом. – Малярной работы нет, а тут все рублика два-три. С утра до ночи, спектаклей двадцать, и на морозе, и на балагане орать надо… Вот и представляю.
– Дело хорошее. Уж вы устройте, ублаготворите, при протекции кеятров! – настаивал приказчик.
Наполеон сморщился и покашлял в руку. Поглядел на барыню в ящике и опять покашлял.
– Да с удовольствием, отчего же-с… Трое вас…
– Сопливый и без билета прошмыгнет! – толкнул дядин приказчик Ваську.
– Дя-динька!.. – захрипел Васька, цепляясь за мой тулупчик.
– Идти – так уж всем-с! – сказал строго Наполеон и направился к барыне.
Он что-то говорил ей, снял треуголку и постучал ею в грудь; но та сидела как каменная, поджав губы.
– Хорошо-с, – сказал грустно Наполеон и махнул рукой. – Запишите. – И поманил нас шпагой. – Пожалуйте смотреть-с!
– Первые места если, рупь за троих! – крикнула строго барыня.
– Ловко вам наше угощение влетело! – сказал дядин приказчик. – Зато из чести стараетесь, для протекции! Вы теперь, стало быть, будто царь… царь Анаполеон!
– Да, – сказал уныло Наполеон. – Вот вчера простудился, всю грудь завалило, и голос потерял, сиплю. А для Наполеона, сами знаете, надо героем быть! И голос резкий чтобы.