– А мы-то тут при чем? – самым невинным своим голосом спросил Илюшка с соседнего ряда. – Филин промахнулся – пусть теперь расхлебывает!
Уж лучше бы он этого не говорил. Нюра свирепо глянула на Илюшку, и тот прикусил язык.
Михаил переводил глаза с Нюры на Илюшку и никак не мог понять, чего же они не поделили. На лице его было написано: «Вот в геодезии все насквозь ясно, а сплав – такое темное дело».
На экране опять замелькали тени людей, живших сотню лет назад. Опять, тесня Михаила, тяжело задышал увлекающийся Тарасыч. Адмирал Нахимов взял старинную подзорную трубу и нацелил ее в зал поселкового клуба. Труба обежала ряды, выхватила из всех сплавщиков Нюру и прочно застыла. Нахимов так пристально рассматривал молодую бригадиршу, точно выпытывал: на самом деле Нюра жалеет уже, что пошла на поводу у Илюшки Мурманца и разрешила припрятать мягкую проволоку, или только вид делает и играет в благородство. А если всерьез жалеет, тогда что же она за человек: вроде и ругает себя, и сама же преспокойно сидит в кино, прохлаждается…
Нюра вскочила и, наступая соседям на ноги, кинулась к выходу.
На крыльце клуба вечерний свет незакатного солнца ударил Нюре в глаза, на миг ослепил ее. Она подбежала к берегу, глянула на сплоточные станки.
Вертушки для разматывания проволоки были пусты. Полозовские сплотчики праздно сидели, папиросный дымок реял над их головами. Двигатели станков стучали вхолостую, вполшума, лениво выплевывая редкие кольца отработанного газа. Но сортировщицы еще старались вовсю, набивали коридоры бревнами, – видно, станки только что остановились.
А на понтоне, в трюме которого таилась проволока, у распахнутого настежь люка скучилось человек семь. Мелькнула сухонькая фигура Филина в опрятной брезентовой куртке, перекошенное флюсом лицо Полозова без повязки, просторная спина начальника запани Федора Николаевича. Чьи-то руки в полосатой тельняшке круг за кругом швыряли проволоку из чрева понтона.
Опоздала! У Нюры вдруг обмякли ноги, и она прислонилась к столбу с крестовиной: весной здесь крутили вицы[17] для ручной сплотки.
Если б она не дожидалась, пока адмирал Нахимов наведет на нее свою подзорную трубу, могла бы поспеть вовремя. А теперь впереди у нее позор, какого отродясь еще в жизни не было. И Илюшка тоже хорош, Мурманец этот несчастный: даже спрятать толком не сумел! Да при чем тут Илюшка? Последнее это дело – на других валить…
Слышно было, как круги проволоки мягко шлепались на палубу понтона. Полозовские обвязчики бегом потащили проволоку к пустым вертушкам. Над выхлопными трубами двигателей зачастили кольца сизого газа, жадно заскрежетали застоявшиеся без работы лебедки, спеша наверстать упущенное.
Со станка на берег в сопровождении Полозова шел сердитый начальник запани. Нюре нестерпимо захотелось провалиться сейчас сквозь землю. Она попятилась от кромки берега, но в эту минуту за ее спиной шумно распахнулись двери клуба и густо повалили сплавщики – кончился сеанс. И тогда Нюра шагнула навстречу неминучей своей беде и упрямо вскинула подбородок: «вот я вся тут, режьте-пилите меня!»
Посреди крутого подъема Федор Николаевич остановился перевести дух и увидел Нюру.
– Ну, спасибо, Уварова, удружила, – жестко сказал он, снизу вверх глядя на нее.
– Судить таких надо, судить! – резким визгливым голосом кричал с понтона Филин.
По всем признакам, ему не терпелось поскорей расправиться с Нюрой, но привычная забота об отчетности победила кровожадное это желание. Филин считал, сбивался и снова пересчитывал круги проволоки, добытой из понтона, а сам жег Нюру злыми глазами.
Федор Николаевич, шумно отдуваясь, тяжело поднимался по береговому откосу. А Нюре припомнилось вдруг, каким худым и легким на ногу был он, когда она впервые пришла на запань. Ведь это Федор Николаевич и принял ее на работу. Тогда он был еще мастером, позже стал техноруком, а теперь вот вторую навигацию – начальник запани.
Как-то так повелось у них с самого начала, что Нюра всегда видела в нем опору. Случалось, он и поругивал ее за мелкие промашки – на работе без этого не обойдешься, – но в глубине души Нюра всегда знала, что они с Федором Николаевичем свои. Их не так уж много осталось на запани, тех, кто работал тут в войну и в первые послевоенные годы, кто сполна вытянул тяжкий план сорок шестого года. Тогда порушенные войной области и целые республики ждали от них строевого леса, чтобы восстать из праха, а засуха подкосила неоправившееся после войны сельское хозяйство, и накормить сплавщиков досыта было нечем. На всю жизнь врезался в Нюрину память тот работящий голодный год…
17