Остановился в холле, уставленном пальмами. Прислушался. В любом деле самый ответственный момент – последний шаг перед встречей. Он определяет расстановку сил, диспозицию будущей схватки, решает судьбы людей, вступивших в противоборство. Это всегда самые важные секунды в жизни («любимые» – назвать у Кратера не повернулся бы язык, но, безусловно, удовольствие он испытывал), развилка, современная иллюстрация рока военных лет: «На этой дороге они разделились на живых и мертвых…»
Дважды в жизни в него стреляли сразу, как только замечали. Предчувствия третьего раза не было. Он достал «Стечкина» из наплечной кобуры.
Свет зеленой лампочки не дотягивался из холла до нутра хором, с трудом вырвав из тьмы контуры дверных проемов, высоких потолков, островков мебели. В глубине лабиринта комнат шумела вода. Кратер на носочках приблизился к ванной. Шум мешал улавливать шорохи. Спина горбилась, ожидая пули из темного угла.
Из ванной слышалась песня «Всегда быть вместе не могут люди» в самом ужаснейшем из всех возможных исполнений. Кратер толкнул незапертую дверь, по ходу подумал: «Или я уже десять раз попал в ловушку, или это первый непуганый владелец пентхауса…»
Саня Кораблев лежал в джакузи, над которой поднимались сугробы пены, – на голове наушники, глаза закрыты, одна рука дирижирует в воздухе.
Чтобы не попасть в сектор обстрела (может, под водой «Узи»:)), Кратер опустился на колени. Через секунду он был уже у края джакузи. Он никогда не грешил улыбкой победителя, но сейчас внутренне усмехнулся – партия, издалека казавшаяся крайне сложной, сыграна.
Он направил «Стечкина» в безмятежное лицо Кораблева. Саня медленно открыл глаза, кивнул, приветствуя Кратера, дружелюбно улыбнулся. Затем произошло неожиданное – свет в ванной погас, оставив белые круги в образовавшейся перед глазами тьме.
У Кратера осталось ровно мгновение, чтобы решить – стрелять или не стрелять в лицо своего клиента.
Elton John: «The One»
Викентий Сергеевич уговаривал ее взяться за дело.
– Не хочу, – отвечала Фея. – Хочу лежать дома и тупо хлопать глазами.
– Сколько ни хлопай, вся неуспокоенность и горечь сомнений останутся с тобой.
– Плевать. Я уже умерла. Сейчас готовлюсь проделать этот фокус еще раз.
– Твои разрушающие чувства никуда не денутся. Когда ты исчезнешь, их будет чувствовать – их уже чувствует – каждый из ныне живущих.
– Втройне плевать.
– Что за жлобская привычка думать только о себе?
Все-таки он уговорил Фею помотаться еще за одним рекордсменом жизни (девять месяцев и три дня).
Уломал не деньгами – материальные ценности уже не впечатляли. Буркнул:
– Метнешься по белу свету, авось, наткнешься на своего Дон-Жуана Ламанческого…
Прокряхтел вслед:
– Я же говорил… кхе-кхе… любовь разрушает… Уничтожает. – Он поморщился. – Тем более, когда ею занимаешься всерьез…
Фея обернулась, посмотрела пустыми глазами:
– Вы много о чем вещали, плешивый вы мой. Что с того?
Викентий Сергеевич грустно затряс головой:
– Времени мало. Потом ни себя не узнаешь, ни этот мир. Вместо тебя останется ноющая боль – внутри, снаружи. Повсюду.
– Отправите в «Белые Столбы»,[10] – пожала плечами Фея.
– Нечего будет отправлять.
Фея и сама догадывалась – скоро у нее не останется ни тела, ни памяти. Лишь душа, о которой с каждым днем она понимала все меньше.
На следующее утро она вылетела в Париж.
Авария: «Если хочешь, останься»
На нем отработали его же прием – снизу вверх врезали по кончику носа.
Ладонь Кораблева показалась Кратеру булыжником. Он успел выстрелить, услышать всплеск воды, звон разбившегося кафеля, почувствовать, как в лицо и тело впиваются осколки, и вспомнить один из самых уважительных страхов: что-то острое-инородное пронзает влажную оболочку глаза – и глазное яблоко вытекает на щеку.
Очнулся Кратер на балконе. Глаза целы, руки связаны за спиной, тело привязано к стулу, десятки эпицентров боли вспыхивают на коже. У ног бескрайние огоньки города. Саня Кораблев стоит, облокотившись о прозрачный парапет, и потягивает что-то из маленькой чашечки.
Умудрился перевязать себе раны на спине, на затылке запекшаяся кровь (выходит, тоже задело осколками).
Саня повернулся, беззлобно посмотрел на своего неудавшегося убийцу:
10
«Белые столбы» – психиатрическая лечебница № 5, находится на станции Столбовая в поселке Троицкое (Московская область). Известна в фольклоре как «Белые столбы» или просто «Столбы». Широкую известность наряду с «Кащенко» и «Матросской тишиной» получила благодаря использованию её в целях карательной психиатрии. В том числе там содержались и содержатся политические заключенные. «Белые столбы» отличаются особой жестокостью в отношении условий содержания «больных».