Вскоре весь склон холма был обнесен колючей проволокой, а у входа посажен чаукидар[14]. Теперь уже нельзя было появляться на территории поселка, хотя в первые дни после сноса прежние его обитатели постоянно наведывались сюда: одному хотелось взглянуть на свою мазанку, другому — откопать надежно упрятанные сбережения, а кто-то являлся просто так. Поднимая с земли что-то оброненное в спешке, каждый чувствовал себя чуть ли не вором. Не прошло и недели, как поселок стал точно чужой, и тот, кто рвался сюда сегодня, на следующий день уже не приходил: вид развалин повергал людей в уныние.
После того как поселок перестал существовать, его обитателей разметало в разные стороны. Кто-то перебрался к родственникам в противоположный конец города, кто-то вернулся в деревню, а кто-то в поисках пристанища продолжал мыкаться по делийским окраинам. Обитателей поселка вывезли на машинах в открытое поле милях в пяти от Рамеш-нагара, заверив, что здесь им будет выделен участок земли под застройку. Удовлетворенные этим обещанием, большинство прежних жителей вместе с женами и детьми стали обосновываться тут, делая ежедневные вылазки на другие городские окраины в поисках временного заработка. Не найдя работы поблизости, они отправлялись в Рамеш-нагар. Пешком или на автобусе женщины и девушки стали ежедневно являться в коттеджи Рамеш-нагара, где принимались за прежнее занятие — мытье грязной посуды или уборку квартир.
— Разве я могу оставить вас, госпожа? — обычно говорила женщина, возвращаясь к прежней своей хозяйке. — Столько лет работала у вас! Я так привыкла к вам, что ваш дом для меня как родной.
— Прежде-то я подсобницей тут работала, госпожа, — взывала к памяти хозяйки другая. — Когда строился вон тот дом, ну, тот, что напротив… у меня в те дни, помню, еще Радха родилась.
Не прошло и нескольких недель, как жизнь прежних обитателей поселка потекла по новому руслу. Ранним утром у обочины Рамеш-нагара тормозил автобус или крытый брезентом грузовик, и на тротуар высыпала шумная толпа девушек и женщин: худые смуглые лица, яркие кофточки, пестрые юбки. Толпа тут же растекалась по улицам и переулкам Рамеш-нагара.
Как и в прежние дни, дело здесь находилось для всех, за исключением каменщиков. У въезда в Рамеш-нагар Гобинди прямо на тротуаре открыла свою чайную. Из развалин бывшего поселка ребятишки притащили ей несколько кирпичей да две жаровни. Здесь никого не интересовало, к какой касте принадлежит тот или иной посетитель. Выпить чашечку крепкого чая сюда заворачивали случайные прохожие, водители грузовиков и моторикши. Деревенских можно было определить по тому, что они чувствовали себя здесь явно не в своей тарелке и, прихлебывая чай, хмуро озирались по сторонам. Торговля шла бойко, и Гобинди, как в прежние времена, опять стала сводить концы с концами.
Потеряв надежду найти работу каменщика, Мульрадж упросил хозяина четвертого коттеджа разрешить ему устроиться на задворках и заняться глажением. Из кирпичей соорудил возвышение, застелил его сложенным вдвое стареньким ковриком и притащил внушительных размеров чугунный утюг.
Сын Хиралала приобрел тележку и стал торговать цветами, обосновавшись под деревом у входа на рынок, и тут же рядом, на берегу канала, расположились два сапожника — раньше они были каменщиками. Вместе с прежней жизнью исчезали и кастовые ограничения: ахир уже не считал для себя зазорным гладить чужое белье, а раджпут — шить сандалии и босоножки.
На третий или четвертый день на улицах Рамеш-нагара появилась длинная тощая фигура Чаудхри. После долгих поисков он принял наконец решение: его парикмахерская будет располагаться прямо на тротуаре у самого въезда в Рамеш-нагар. Среди развалин поселка он отыскал большущий плоский камень. Чаудхри повезло: ему попалась уже готовая площадка — часть кирпичного фундамента, валявшаяся почти у самого тротуара. На плоском камне Чаудхри разложил бритвенные принадлежности, а на кирпичной площадке поставил кресло для клиентов. Вечером, заканчивая работу, Чаудхри сдвигал обломок фундамента к стене, а плоский камень прятал в расщелину. «Заперев» таким образом свое заведение, он со спокойной душой отправлялся «домой» — в открытое всем ветрам поле.
Когда он выносил камень из развалин поселка, ему попалось на глаза его собственное старенькое кресло, валявшееся в кустах. Несказанно обрадованный, Чаудхри кинулся в кусты — кресло всегда могло пригодиться. Но оказалось, что у кресла отломаны задние ножки и левый подлокотник — кто-то, видимо, в сердцах швырнул его на землю. Однако Чаудхри было жалко бросать добро: если не удастся починить, можно пустить хоть на растопку — такими вещами не кидаются! Взвалив кресло на плечи, Чаудхри двинулся в обратный путь, но в этот самый миг, почуяв что-то неладное, чаукидар, сидевший у входа, стал колотить своей палкой о землю. Заслышав тревожные звуки, Чаудхри скрепя сердце бросил кресло.