Тут же наскоро устроили свадебную церемонию. Пандит прочел мантры[21], мать переодела Басанти во все новое — юбку и кофту, которые еще раньше подарил Булакирам. На ладони невесты мать нанесла затейливый узор, губы слегка подкрасила, веки густо подвела сурьмою. Обнявшись на прощанье с дочерью, родители прослезились. На голову Басанти накинули красное свадебное покрывало, так чтобы один конец его закрывал лицо, и мать за руку вывела дочь из дома. Пандит повязал ей на запястье разноцветный шнур и снова прочел мантры.
— Вот моя дочь, Булакирам, — сказал Чаудхри. — Теперь она твоя. Свое обещание я выполнил, — голос у него дрогнул. — Отдать дочь свою — это все равно что камнем придавить собственное сердце… Правду говорю тебе. Многие приходили сватать ее, но я всем отвечал: «Нет, моя дочь пойдет к тому, кому я дал обещание».
— Твоя дочь, Чаудхри, будет почивать на постели из лепестков роз, — заикаясь, отвечал ему Булакирам. — О ней ты не беспокойся.
Мать Басанти продолжала плакать. Слезы текли по ее морщинистым щекам, она беспрерывно шмыгала носом и вытирала глаза концом накидки.
— Ступай, доченька, будь счастлива. С этого дня ты вроде бы уже и не наша. Выполняй каждое желание своего мужа, доченька.
От этих слов у Булаки ком подкатился к горлу. Опираясь на посох, он поспешно встал.
— Тяжело родителям расставаться с родной дочерью, — проговорил он. — Но ты пойми, Чаудхри, твоя дочь отправляется в свой собственный дом.
— Это ты все торопил нас, Булакирам, — со слезою в голосе отвечал Чаудхри, — мы толком даже и попрощаться-то с дочкой не успели. Дал бы нам еще денька два-три, мы бы музыкантов пригласили, праздник устроили, кока-колой угостили.
При этих словах мать невесты горько зарыдала. Не в силах сдержаться, она обняла дочь и, вытирая нос концом накидки, сквозь слезы проговорила:
— Если уж ей суждено, то кока-колу она будет пить и в своем собственном доме.
— Не беспокойся, мать, — еле сдерживая слезы, согласно кивал головой Булакирам, — будет Басанти пить кока-колу, непременно будет!
— Моя самая младшенькая, самая любимая, — сквозь слезы причитала мать. — Взрастила я ее в любви и ласке, а теперь она уходит от нас. И опустеет дом наш.
На проводах дочери оркестра может и не быть, друзья и знакомые тоже не обязательно должны присутствовать — проводы могут состояться и без этого. Однако какие же проводы обходятся без слез? Поэтому, провожая дочь в дом мужа, мать Басанти заливалась в три ручья, искренне убежденная, что младшенькую воспитала в любви и ласке и что для них с мужем Басанти точно зеница ока.
Никому и невдомек было, что накануне между Чаудхри и Булакирамом состоялась обычная торговая сделка — без дружеских объятий, без объяснений во взаимной любви и привязанности.
— С тебя, Булакирам, причитается еще пятьсот рупий, — начал Чаудхри. — Ты выкладываешь мне эту сумму — и можешь забирать товар.
— Это почему же с меня причитается еще пятьсот рупий? — возмутился портной. — Уговор был — тысячу двести. Из них девятьсот я тебе уже отдал. Значит, с меня причитается триста рупий.
— Да, конечно: три сотни по прежнему нашему уговору, а еще две сотни — за ребенка. Неужели это не стоит двухсот?..
— А ты не подумал, что люди плеваться станут, когда узнают, что я женился на брюхатой? — не дослушав его, завопил Булаки. — Пусть люди говорят что угодно, я стерплю, но за что я должен тебе еще две сотни?
— От меня-то зачем скрываешь, Булакирам? Женился ты трижды, а ребенка ни у одной ведь не было, — коротко урезонил его Чаудхри. — Поэтому все жены от тебя и сбежали. Учти, что я прошу только две сотни. Другой бы на моем месте заломил все пятьсот, а то и тысячу. Когда в твоем доме появится ребенок, кто посмеет сказать что-нибудь против тебя?