Глаза Басанти снова начали слипаться. В доме стояла тишина, постель была мягкая, и, хотя кое-где и валялись на полу какие-то вещи, комната имела уютный, домашний вид. Сонно улыбнувшись, Басанти свернулась калачиком. Слава всевышнему, теперь ей никуда не надо спешить. Изредка открывая слипающиеся глаза, она видела Булаки со стопой детского белья в одной руке и бутылкой — в другой, и он казался ей волшебником, который охраняет ее покой. Она уснула глубоким, спокойным сном.
Было уже далеко за полночь, когда Басанти проснулась и, потихоньку поднявшись, подошла к окну. За окном царило безмолвие. Такую ничем не нарушаемую тишину Басанти впервые в жизни ощутила, когда украдкой выходила по ночам из комнаты, где жил Дину. Там тоже в глухую полночь вокруг было тихо-тихо, а площадка перед общежитием освещалась серебристым светом луны. В такие часы Басанти усаживалась у окна и смотрела на улицу. Тогда на постели спал Дину, сейчас раздается ровное похрапывание хромуши портного. И здесь тоже перед окном была площадка, а за ней — темное скопище неказистых строений. Басанти подняла глаза к небу и увидела усеянный бесчисленными звездами купол небосвода, и ей вдруг показалось, что она впервые в жизни видит безграничный небесный простор. Из окна комнаты Дину был виден только кусочек неба с несколькими робко мерцающими звездочками. А здесь небосклон открывался ей от края до края, густо усыпанный звездами. Неужели и она когда-то навеки исчезнет и растворится в этом бескрайнем небесном просторе?
Площадка перед домом была залита неровным лунным светом. Стоя у окна и любуясь красотой этой ночи, Басанти вдруг вспомнила Дину. Где-то он сейчас? В каких горах скрылся от нее? Говорил: «Приеду, через три месяца обязательно приеду», — а вот уже и четыре минуло, а он так и не вернулся. Где-то он теперь? Может, вот так же, стоя у окна, разглядывает звездное небо, а рядом спит его жена? И в свете луны Басанти вдруг отчетливо увидела красивое молодое лицо Дину. И впервые за эти дни она поняла, какое это было счастье — хоть изредка видеть его! Ребенок снова зашевелился в ее чреве, и волна радости захлестнула ее
Глава 10
Почти в то же самое время, когда Басанти переезжала в дом Булакирама, Дину шагал по горной дороге, направляясь к храму богини Джвала-дэви[23] Впереди топал ослик, на котором мешком сидела молодая женщина — жена Дину. Затейливо петлявшая среди бескрайней зелени полей дорога вела к самой высокой горе, на противоположном склоне которой находился храм. Легкий полуденный ветерок раскачивал стебли. У самой кромки полей кое-где виднелись хижины горцев.
До храма оставалось еще не меньше коса[24]. Дорога серой лентой тянулась вверх и, у самой вершины круто вильнув, убегала по склону за гору. Рукмини то и дело съезжала с ослика, и каждый раз Дину, подбегая, снова усаживал ее на спину животного. Они прошли только пять миль, но у жены его разболелось все тело, а спина стала точно деревянная — не разогнуть.
— Ох, не доехать мне, помру прямо посреди дороги, — тихонько всхлипывая, изредка начинала жаловаться она, на что Дину всякий раз грозно прикрикивал:
— А ну-ка помолчи! Ничего с тобой не случится! Постыдилась бы!
— С сердцем у меня что-то нехорошо.
— Что еще такое?
— Будто лапкой кто скребет…
Дину останавливал ослика, помогал жене слезть, и она тут же валилась на обочину дороги.
В храм Джвала-дэви Дину вез жену по настоянию матери. Соседи не раз говорили ей, что сноха не может забеременеть, потому что богиня сердита на нее, и, пока они не совершат жертвоприношение, детей у Рукмини не будет. У нее уже дважды был выкидыш. Года два или три назад Рукмини возили к какому-то знахарю в дальнюю деревню. Знахарь читал над ней заклинания, потом вручил священный амулет, однако никакой пользы такое лечение не принесло. К концу третьего месяца пребывания Дину дома мать уже ни дня не давала ему покоя, умоляя свезти жену в храм Джвала-дэви, чтобы сноха могла наконец забеременеть.
День клонился к вечеру, солнце стало медленно опускаться за вершину горы. Вытягиваясь все длиннее и длиннее, тень от горы скоро покрыла всю изумрудную долину, а у подножия медленно начала разливаться темнота. Дину забеспокоился, сумеют ли они засветло добраться до храма. Он стал усердно погонять ослика, и копытца затопали по камням бойчее. Редким встречным Дину задавал один и тот же вопрос:
— До храма далеко еще?
Повернувшись лицом к горе, каждый крестьянин неизменно отвечал: