…«Зря уволил эту ненормальную, – думал Барокко, спускаясь по мраморной лестнице и не замечая Ингу, отчаянно строившую ему глазки в холле первого этажа, – придётся теперь как-то следить за ней…»
Мягкое прикосновение. Краем глаза Барокко зацепил красные ногти. Они слегка царапнули его предплечье. Он остановился.
– Инга. – Барокко сложил руки на груди, невольно стряхнув её ладонь.
– Илья Петрович, я всего лишь хотела сказать… приходите почаще!
– Уже соскучилась?
– Какой вы! – игриво произнесла Инга. – Винир Виленович с вами более бодрый. А то знаете… – Она понизила голос. – Иногда он становится ну прямо сам не свой!
– Может, сам не твой?
Инга издала короткий смешок:
– Порой я загляну к нему – а он как… как… Я это называю «включает зомби».
– Ампиров «включает зомби»?! – Барокко нахмурился. Вот уж чего он никогда не замечал!
– Ну так что? Зайдёте ещё? – Она прикусила губу.
Барокко начинал понимать, почему начальник отдела гонит её от себя.
– Всенепременно.
Барокко ускорял шаг, всё больше раздражаясь на самого себя – такое несвойственное ему состояние.
«Как я мог упустить знаки! Очевидно, что эти чёртовы спицы – знаки. Они должны быть у меня».
– С лицеем покончено, – сказала Румяна, усаживаясь на диван и трогая опухший синяк.
Фаруза тотчас достала мазь и, причитая, стала аккуратно смазывать щёку с расплывшимся синяком.
– Анна Георгиевна сказала, попробует с гимназией договориться. – Рядом с Фарузой обида на директора, забытая во время прогулки, новой волной накатила на Румяну. – Барокко… Ведь он меня ненавидит, Фаруза! Он воспользовался мной, чтобы провернуть неприятное дело – выгнать неугодных учеников. Он же с самого начала решил, что я не подхожу ему…
– Ну и что с того, Румянушка? – ласково произнесла Фаруза. – Ну-ка, что спасает от невзгод?
– Перец, – всхлипнула Румяна.
– Верно, – согласилась домработница. – А ещё песня!
И она запела, протяжно, негромко:
Фаруза положила руку Румяне на голову, приглаживала волосы. Сами слова становились прикосновением, давали силу, прогоняли тучи забот. Затекали в забытые формы, занимали своё место – так ступня на втором круге встаёт в собственный след. Румяне чудилось в этой ласке и припевах что-то забытое, некогда бывшее. Рука вспоминала движения, как гладила кого-то, утешала.
«Злопыхателей тень» – это когда от зла остаётся только «пых!» – рассеивающийся пыльный туман… «Пых!» – и вместо сомнений, блужданий – свет, и ясность, и чистота.
И вот уже вечером, когда к ним заглянула Ева, Румяна рассказывала о своих бедах как о чём-то далёком.
– То есть вы теперь будете в моей школе работать? – обрадовалась девочка. – Гуд ньюс![11] Надо отметить. – И Ева подняла чашку с рафом, чтобы произнести тост.
Но её прервал ворвавшийся без стука Ампиров:
– Румяна, ты здесь?
Увидев Еву, Ампиров слегка смутился, коротко поздоровался и жестом позвал Румяну выйти на улицу:
– Там свежо. Надо поговорить.
– Винир Виленович, что стряслось? – спросила Румяна, накидывая тёплую кожаную курточку и выходя на крыльцо.
– Это ты мне должна сказать! – Ампиров воззрился на начинающий желтеть синяк на Румяниной щеке. – Впрочем, я всё знаю. Барокко мне рассказал.
– Тогда зачем вы пришли? – Румяна поджала губы. – Раз всё знаете…
– Вообще-то, не ожидал от тебя такого поведения! Барокко! Да он же рвёт и мечет.
– Я заметила. Это его альтер эго.
– Чего? – не понял Ампиров.
– То есть «вторая натура», – пояснила Румяна.
– Ладно, попробовали, хватит. – Ампиров внимательно посмотрел на Румяну. – Учительницы из тебя не получилось. Я же не могу тебя постоянно контролировать. Думал, Барокко сможет. Но он! О! Он очень зол! Говорит, что ты совершенно не справляешься.
– Знаете что, Винир Виленович? Это ваш Барокко не справляется. А у меня всё очень даже хорошо выходит. И с детьми мне нравится. Я и сама не думала, что мне будет так интересно! И это явно моё, потому что… – Румяна вдруг замолчала.
– Потому что – что? – подозрительно прищурился Ампиров.
– У меня открылись… э-эм… способности. Вот вы мне лекарство даёте, для памяти. А мне кажется, я в прошлом была учительницей, потому что… потому что…