Все это время я молча молюсь, чтобы Мэй оставалась в укрытии, не издавала ни звука, чтобы она не заглядывала в комнату, чтобы не делала никаких глупостей, потому что чего я точно не смогу вынести, так это если она окажется здесь с этими… людьми. Вскоре я уже не слышу маминых криков. Я перестаю понимать, где я и что происходит. Все, что я чувствую, — это боль.
Со скрипом открывается входная дверь, и я слышу новые шаги по утоптанной земле. Как бы ужасно ни было все, что произошло раньше, этот момент хуже всего — я понимаю, что все еще впереди. Но я не права. Сердитый, властный, скрипучий, как железо, голос кричит на солдат. Они встают и поправляют штаны. Они приглаживают волосы и вытирают рты тыльной стороной руки. Вытягиваются по струнке и отдают честь. Я стараюсь не шевелиться в надежде, что они сочтут меня мертвой. Новый голос выкрикивает приказы — или упреки? Солдаты шумят.
Моей щеки касается холодная грань не то штыка, не то сабли. Я не реагирую. Меня пинают. Я не хочу реагировать — будь мертвой, мертвой, и все может закончиться, но мое тело сворачивается, подобно раненой гусенице. В этот раз никто не смеется. Стоит ужасающая тишина. Я жду удара штыком.
Я чувствую дуновение холодного воздуха и мягкое прикосновение ткани к моему обнаженному телу. Хриплый солдат стоит прямо рядом со мной — я слышу, как он отдает приказы и как шаркают и покидают дом все остальные. Он наклоняется, поправляет на мне одежду, накрывает тканью мои бедра и уходит.
Комнату надолго заполняет черная тишина. Потом я слышу, как мама двигается и стонет. Я шепчу, все еще в страхе:
— Не шевелись. Они могут вернуться.
Наверное, мне только кажется, что я произношу эти слова, потому что мама не обращает на них никакого внимания. Я слышу, как она ползет ко мне, и чувствую ее руку на своей щеке. Я всегда думала, что физически мама очень слаба, но она втаскивает меня к себе на колени и прислоняется к стене лачуги.
— Твой отец назвал тебя Драконовой Жемчужиной, — говорит мама, гладя меня по голове, — потому что ты родилась в год Дракона, а Дракон любит играть с жемчугом. Но мне это имя понравилось по другой причине. Жемчужина появляется на свет, когда в раковину попадает песчинка. Мне было всего четырнадцать лет, когда мой отец выдал меня замуж. Мне пришлось заниматься постельными делами — это был мой долг. То, что твой отец оставил во мне, было неприятным, как песок. Но случилось чудо — на свет появилась моя Перл.
Она тихо стонет. Я не могу пошевелиться, у меня болит все тело. Где Мэй?
— В день, когда ты родилась, случился тайфун, — внезапно продолжает мама, переходя на сэйяп, язык моего детства, недоступный для Мэй. — Говорят, что Дракона, родившегося в непогоду, ждет особенно бурная жизнь. Ты всегда уверена в своей правоте и из-за этого ошибаешься.
— Мама…
— Послушай меня сейчас, а потом попробуй забыть… все это.
Она наклоняется ко мне и шепчет:
— Ты — Дракон, а Дракон, единственный из всех знаков, может укротить свою судьбу. Только Дракону достаются рога судьбы, долга и силы. Твоя сестра — всего лишь Овца.
Я шевелюсь, но мама крепко держит меня.
— Не спорь со мной сейчас. У нас нет времени.
Ее голос кажется мне музыкой. Никогда раньше я не чувствовала так остро ее любовь. Я обмякаю в ее руках, медленно соскальзывая в темноту.
— Ты должна заботиться о сестре, — говорит мама. — Обещай мне, Перл. Обещай прямо сейчас.
Я обещаю. А затем — спустя дни, недели и месяцы — меня накрывает темнота.
Есть ветер и пить волны
Я прихожу в себя и чувствую, как лица касается влажная ткань. Открываю глаза и вижу Мэй — своей красотой и прозрачной бледностью она напоминает призрак. Над ней я вижу небо. Значит ли это, что мы уже умерли? Я закрываю глаза и ощущаю покачивание.
Потом снова прихожу в себя и понимаю, что я в какой-то лодке. На этот раз пытаюсь не потерять сознания как можно дольше. Слева от меня лежат сети, справа я вижу землю. Лодка движется мерно и плавно. По отсутствию волн я понимаю, что мы не в океане. Я поднимаю голову и вижу у своих ног клетку Внутри извивается и скачет мальчик лет шести — умственно отсталый? Ненормальный? Больной? Я закрываю глаза, и размеренное покачивание, сопровождающее движение лодки, усыпляет меня.
Не знаю, сколько дней мы плывем. Мимолетные картины вспыхивают у меня перед глазами, доносятся какие-то звуки: луна и звезды, неумолчный хор лягушек, тоскливое пение пипы,[12] плеск весел, громкий голос матери, зовущей ребенка, треск выстрелов. В болезненной пустоте моего сознания я слышу чей-то вопрос: «Правда, что тела мужчин плывут лицами вниз, а женские — глядят в небо?» Не знаю, кто это спросил, да и спрашивал ли кто-нибудь. Что до меня, я бы предпочла смотреть вниз, в вечную темноту воды.