Я слышу его, но не понимаю, что он имеет в виду. Видя мое замешательство, он пожимает плечами:
— Ну хорошо. Пойдем к «Золотому дракону».
Когда мы оказываемся на месте, он заглядывает в окно и обращается ко мне:
— Здесь, видимо, нужна твоя помощь, так что не буду тебя задерживать. Если что-нибудь понадобится, заходи ко мне в «Азиатскую костюмную компанию». Мэй тебе покажет, где это. Она каждый день ко мне заглядывает.
С этими словами он поворачивается и исчезает в толпе. Я толкаю дверь кафе и вхожу. Внутри стоят восемь столиков и стойка с десятью табуретами. За стойкой дядя Уилберт в белой сорочке и бумажной шляпе из чистой газетной бумаги, весь потный, орудует шипящим воком.[23] Рядом дядя Чарли нарезает большим ножом овощи. Дядя Эдфред несет стопку тарелок к раковине, где Сэм споласкивает кипятком грязные стаканы.
— Эй, помогите мне кто-нибудь! — зовет незнакомый мне мужчина.
Сэм вытирает руки, торопливо протягивает мне блокнот официантки, забирает Джой и кладет ее в деревянный ящик за стойкой. Следующие шесть часов мы работаем без перерыва. К тому моменту, когда торжественное открытие подходит к концу, одежда Сэма уже вся в жирных пятнах, у меня болят плечи, руки и ноги, но Джой спокойно спит в своем ящике. За нами приходят Старый Лу и остальные. Дядюшки отправляются куда-то, куда по вечерам ходят холостяки Чайна-тауна. Старый Лу запирает дверь, и мы отправляемся домой. Сэм, Верн и их отец идут впереди, мы с Иен-иен и Мэй, как полагается, следуем за ними, отставая на десять шагов. Я выбилась из сил, и Джой кажется тяжелее мешка риса, но никто не предлагает ее забрать у меня.
Старый Лу запретил нам говорить на языке, которого он не понимает, но я обращаюсь к Мэй на уском диалекте, надеясь, что Иен-иен на нас не донесет, а он и остальные мужчины нас не услышат.
— Мэй, у тебя появились от меня секреты.
Я не сержусь. Но чувствую себя задетой. Мэй строила новую жизнь в Чайна-тауне, а я сидела взаперти. Она даже постриглась! Я разозлилась, когда это заметила.
— Секреты? Какие секреты?
Она говорит тихо — чтобы нас не услышали? Или чтобы я тоже не повышала голос?
— Я думала, мы решили, что будем здесь носить только западную одежду. Мы хотели выглядеть как американки, но ты мне приносишь только чонсамы.
— Это же один из твоих любимых чонсамов, — возражает Мэй.
— Я не хочу больше так одеваться. Мы же договорились…
Она замедляет шаг и, когда я обгоняю ее, трогает меня за плечо, чтобы я остановилась. Иен-иен продолжает покорно следовать за мужем и сыновьями.
— Я не хотела говорить, потому что знала, что ты расстроишься, — шепчет Мэй и нервно касается пальцами губ.
— Что случилось? — вздыхаю я. — Говори.
— Нашей западной одежды больше нет. Он, — она кивает в сторону мужчин, но я понимаю, что она имеет в виду нашего свекра, — хочет, чтобы мы носили только китайскую одежду.
— Почему?..
— Послушай, Перл. Я пыталась поговорить с тобой, пыталась показать тебе все вокруг, но иногда ты хуже мамы. Ты не хочешь ничего знать, не хочешь ничего слышать.
Ее слова больно ранят меня, но она еще не закончила.
— Знаешь, почему те, кто работают на Ольвера-стрит, носят мексиканскую одежду? Потому что миссис Стерлинг так хочет. Это входит в их арендный договор, так же как и в наш. Чтобы работать здесь, мы должны носить чонсамы. Они — миссис Стерлинг и ее партнеры ло фань — хотят, чтобы мы выглядели так, как будто не покидали Китая. Старый Лу знал это, когда забирал нашу одежду в Шанхае. Сама подумай, Перл. Мы думали, что у него нет вкуса и он ничего не понимает в одежде, но он прекрасно знал, что ему нужно, и забрал только то, что могло нам здесь пригодиться. Все остальное он оставил.
— Почему ты мне раньше ничего не сказала?
— А как? Тебя как будто нет с нами. Я пыталась сводить тебя куда-нибудь, но ты обычно не хочешь выходить из дому. Мне пришлось чуть ли не силком тащить тебя посидеть на Плазе. Ты ничего не говоришь, но я же знаю, что ты винишь меня, Сэма, Верна и всех остальных, что тебя держат взаперти. Никто не держит тебя взаперти! Ты же сама никуда не ходишь. До сегодняшнего вечера я даже не могла уговорить тебя сходить в Чайна-Сити!
— Но зачем мне это? Мы же не вечно здесь будем жить.
— А как ты собираешься бежать, если не ориентируешься?
Дело в том, что мне страшно, и ничего не делать — гораздо легче, думаю я, но молчу.