Лутсару требовалось, чтобы женщина была покладиста, жизнерадостна и чтобы она была, как говорится, «в теле». Еэва преклонялась перед ним, она не была худой, но ее любовь и душевная щедрость тяготили Лутсара и надоедали ему. Ей бы только ворковать и висеть у него на шее. Но порой Лутсар жалел, что его отношения с Еэвой так неожиданно прекратились. Во всем была виновата эта глупая выдумка о больной сестре и голодающих детях! Анька даже и не обратила внимания, когда Лутсар сделал вид, будто она ему надоела. Остаться или уйти — это дело мужчины. Никаких сцен, никаких слез. Она никогда не спрашивала: «Когда ты снова придешь?» или «Ты меня любишь?» Анька не требовала слов, она знала, чего хотела. И Лутсар был слишком беден, его зарплата, которую он получал в школе, не могла удовлетворить и доли Анькиных запросов. В последнее время Лутсар уже собрался подыскать себе новую «якорную стоянку». Может быть, действительно Кристина?.. Личико у нее хорошенькое… К тому же она явно небезразлична к нему, стоит только поманить пальцем… Тильде могла бы готовить. Поначалу можно было бы давать деньги на хозяйство, а там время покажет…
Ром все время проигрывал.
— В карточной игре — как и в жизни, — смеялся Лутсар, — планы противника нарушают осуществление собственных планов.
— И наоборот, — согласился инженер.
Ванда зябко куталась в теплый платок и предсказывала метель — в избе, продуваемой ветром, становилось прохладно. Роман Ситска снова проиграл партию в карты, был обижен и расстроен. Ванда знала: муж проголодался. Нельзя больше оттягивать ужин.
— Будем пить чай, — сказала она. Может быть, Лутсар догадается уйти? Нет. Он остался. Ванда принесла к чаю холодные утренние оладьи.
— Очень вкусные, — объявил Лутсар. — С вашего разрешения, я возьму еще.
А ветер пытался поднять дом в воздух.
— Почему ты думаешь, что будет буран? — спросил Ром. — Метели ведь нет.
Ванда знала, что туманный ореол вокруг луны предвещает шторм.
— Луна надела рубашку, — устало сказала она. Ее мучил ревматизм, и она выжидательно посматривала на Лутсара. Этому пора бы уже уйти. Ванда стеснялась. Она не знала, как быть. Ром погрузился в свои думы и сидел удивительно тихо. Ванде вспомнился вечер в честь Гуннара прошлой осенью. Она теперь часто об этом думала. Она пекла сепик[14]. Ром суетился вокруг нее, Лиили делала бутерброды. Гости прибыли все вместе, были оживлены и нарядны, у каждого с собой миска, кружка, ложка и вилка. На Еэве было платье с золотым цветком, и Ром пел: «Раз въехали в город гусары…»
Почему прошлое становится дорогим?
«Будут ли еще когда-нибудь вечера в честь Гуннара, просто — с Гуннаром?» — подумала Ванда и испугалась. Разве можно так рассуждать? Разве она сама, прощаясь, не сказала сыну: «Если тебе будет трудно — знай, что я всегда с тобой. Мои молитвы сберегут тебя…»
«Конечно! Обязательно еще много вечеров мы будем вместе с Гуннаром! — думала Ванда. — Я в это верю. Всем сердцем».
На улице буран проламывал дорогу весне.
— Метель! — воскликнула Ванда с плохо скрываемой радостью.
Лутсару было смертельно скучно. Но он не уходил. Что делать дома? Ложиться спать рано.
— Еще партию? — предложил гость. Ситска неохотно согласился.
— Последнюю, — поклялся он, стараясь не смотреть на Ванду, он и так знал, что она сердится. — Если у тебя болят ноги, приляг, — посоветовал Ром.
— Может быть, я мешаю? — спросил Лутсар, тасуя карты.
Когда-то Ванда мысленно обозвала Популуса пентюхом. Какая ошибка! Рууди Популус был чувствительным, тонким и тактичным человеком. Этот офицер с глазами богоматери по сравнению с Рууди настоящий хам. Ванда была вынуждена признать, что часто ошибается в людях. К Рому заходили побеседовать простые старики колхозники, но они никогда не появлялись в обеденное время, или рано утром, или поздно вечером. Они робели, замечая, что оставляют на полу мокрые следы. Они приносили гостинцы, завернутые в чистые платки, — пшеничные лепешки или картофельные пирожки, но Ванда это мало ценила. А ведь это было чистосердечнее и ценнее, чем цветы и шоколад в мирное время.
«Старые слепые кроты, — думала Ванда о себе и Романе. — Какое счастье, что войну мы можем пережить здесь. Хороший, милый Такмак, в эти тяжкие времена мы мало ценим тебя!»
— Говорят, что какая-то доярка, эстонка, вступила в партию? — спросил Лутсар. Он явно говорил о Пярье.
— Вступила, — коротко подтвердил Роман.
— И о чем она думала? — удивился Лутсар.
— О том же, о чем думают все люди, вступая в партию, — сердито ответил Ром.