— В Лиллвере, — ответила она.
Я едва сдержала радостное восклицание: мы случайно нашли правильную дорогу. И теперь находились на безопасном расстоянии от места приземления.
С погодой нам тоже повезло: дождь смыл следы.
Женщина наклонилась вперед, чтобы стегнуть лошадь. По обеим сторонам дороги все еще был лес. Женщина поинтересовалась, к кому мы идем. Сначала мне в голову не пришло ни одной фамилии. Наконец сообразила, сказала:
— К Каскам.
Не было сомнений, женщина спросила просто так, чтобы скоротать за разговором путь.
— У меня тоже есть один знакомый Каск, — сказала она. — Его Яаном зовут.
Я покачала головой: такого, мол, не знаю. Хозяйка согласилась:
— Откуда же знать-то. Их по всей Эстонии полно. — И она рассмеялась: мы как раз проезжали мимо двух берез[16].
Она принялась рассказывать про того Яана Каска. Что его жена заболела чахоткой. Яан отвез ее в санаторий. Но как только вернулся и распряг лошадь, посадил свинью на откорм. Чтобы зарезать на поминки. И не откладывая стал подыскивать себе новую молодуху. Пообещал, что вызовет оркестр Джона Пори из самой столицы. Играть на свадьбе.
— Померла жена-то? — поинтересовалась я, побуждая ее говорить. Пусть болтает! Тогда ей будет не до вопросов.
— Да, померла.
— И он взял себе новую?
— Яан-то? Да никто за него не пошел.
— Почему?
— Кому же захочется?
Женщина объяснила все подробно: в доме и следов уюта не осталось. В комнатах кучами яблоки и картофель. На столе и на стульях лежат тыквы. Ключи висят в задней комнате под присмотром Яана. Каждый кусок он учитывает, каждая вещь у него на счету и под замком. Зато особенно он гордится самодельными корытами для свиней. А еще он хвалится, будто строил себе самолет. Только собрать его ему не разрешили.
Эстонец, и дела его неисповедимы. Поэтому я сказала:
— А вдруг он правду говорил?
Ветер угонял тучи и пригонял обратно.
— Где вы работаете? — спросила женщина.
— Я-то?
— Да, ты.
— В кафе. Официанткой.
— В каком же?
— У Вернера.
— Ах, у Вернера? А другая?
Я подумала: лучше, если будет отвечать одна из нас. А то еще станем говорить вразнобой.
— Она парикмахерша.
Женщина обернулась, хотела получше рассмотреть другую девушку.
— Немцам локоны выкладываешь?
— Нет, она только завивает щипцами усы, — сказала я.
Дорога шла в гору. Кончалась в воздухе.
Когда телега взобралась на гребень холма, внизу опять было видно все то же самое: лес по обеим сторонам дороги.
Навстречу шел солдат.
Со штыком на поясе, с палкой в руке. Когда подошел совсем близко, я увидела погоны. Сжала в кармане рукоятку пистолета.
Женщина захихикала.
— Ишь, немец идет. Ходил в деревню. Котовать.
Солдат прошел мимо, помахивая очищенной от коры палкой. Ах вот, значит, как выглядит оккупант? Совсем молокосос!
Женщина рассказывала громко: в Тарту на еврейском кладбище немцы сжигали трупы. Весь свет провоняли.
— Сказывают, русские взяли Нарву и наступают дальше. Не знаешь, правда ли? — спросила она у меня.
Я пожала плечами.
— Вы к родственникам идете или на работу наниматься?
— Нам сказали, что на хуторе нужны рабочие руки.
Тучи ползли по небу просто так. Дождь прекратился. Но все равно было мокро и серо.
Женщина объявила: до деревни около километра. Впереди были видны три дома и мостик через канаву. Но еще до них ответвлялась от шоссе наезженная лошадьми тропа. Виднелись постройки. Кукарекали петухи. Я показала пальцем, словно узнала:
— Вот там и есть тот хутор.
Мы соскочили с телеги. Пошли по наезженной лошадьми тропе. Прокрались вдоль края хлебного поля. Держались поближе к кудрявому лесочку. За ним нашли сарай для сена. Словно по заказу: в стороне от хутора, в укромном месте. Я засмеялась: обрадовалась сараю.
Труута хромала. Она удивлялась, как ловко я задурила голову крестьянке. Сказала:
— Я бы и сама поверила.
Здесь луговина была уже скошена. Сарай набит сеном. Труута тут же повалилась на сено.
— Ты была готова стрелять в него? — спросила она.
— Конечно. Изрешетила бы. Или превратила бы в дуршлаг, если тебе это больше нравится.
Труута с трудом поднялась, чтобы повесить пальто сушиться. Сняла туфли.
— Что ты думала, когда увидала его?
— Прочитала «Отче наш».
Она сняла чулки. Посмотрела на вздувшиеся на пятках волдыри. Снова легла. Сказала:
— Я не усну. Я только так… — И заснула на полуслове. Лежала как мертвая. На белом лице чернели глазницы. Ноги вместе, руки сложены на груди.