— Успеем.
Немцы разошлись в разные стороны.
Когда мы издали оглянулись, сарай пылал с треском. Потушить его все равно не смогли бы. Да это и не имело значения. Зарево пожара поднялось высоко: языки пламени на гребне крыши.
Дождь утихал. В свете молний вокруг нас мелькали похожие на привидения деревья. Немец сказал:
— Моя фамилия Брахманн.
Я подумала враждебно: а пошел, ты со своей фамилией! Немец вел велосипед Трууты. Я спросила:
— В какой стороне дорога?
— Там. — Он показал рукой.
— Не может быть!
— Да. Дорога проходит там. — Он предложил себя в провожатые.
Я сказала, как бы отклоняя его предложение: мы живем далеко.
— Как далеко?
— Весьма далеко.
Но немец хотел знать точнее. Поскольку он все равно пошел бы с нами, я вынуждена была назвать усадьбу Кобольда. Расстояние сильно изумило его.
— О-о!
Я принялась было объяснять причину нашего пребывания здесь. Он остановил.
— Я не спрашивал, и вы не обязаны рассказывать. Я только провожу вас.
Попыталась вспомнить его фамилию. Не смогла. Хмуро подумала: пристал как репей. В последнее время нам все больше не везло.
Громыхало далеко, а молнии сверкали близко. В их свете видела: Труута с хмурым лицом смотрит в ночь. А немец на нее. Он говорил ей:
— Я по профессии орнитолог. Был когда-то.
Труута не понимала по-немецки. Знала лишь то, что выучила в школе. Самые обиходные слова.
— Мой отец был виноградарем в нашей плодородной долине. Оба они с матерью пели в церковном хоре.
Почему он рассказывал нам об этом?
Снова начался дождь. Небо сплошь затянуло тучами: было темно. Темнота пугала.
Все никак не могли дойти до шоссе.
Я вздохнула.
Немец сказал:
— Вы вздыхаете? Понимаю. — Его голос выдал усмешку. — Но и положение оккупанта незавидно. Особенно когда рука в правом кармане направляет на него револьвер. — И повернул лицо к Трууте.
Боже мой, как это он заметил? Я не нашлась с ответом. Сделала вид, будто не поняла его намека. С испугу даже вспомнила вдруг его фамилию: Брахманн. Что он собирается с нами сделать?
Ничегошеньки. Спросил заботливо опять-таки только у Трууты:
— Вам холодно?
Было жутко холодно. Труута не ответила. Я не перевела.
— А вы не скажете, как вас зовут? — спросил Брахманн. Труута не ответила и теперь. Брахманн не настаивал.
— Я хотел бы высказать вам свое мнение о том, как могла произойти эта катастрофа с немецким народом. Видите ли, именно вооруженный до зубов народ особенно послушно, с удовольствием, без малейшего сомнения и сопротивления позволяет руководить собой.
Означало ли это, что Брахманн один из многих вероотступников немецкой армии?
— Глядите-ка, дождь уже перестал, — сказал он улыбаясь. Стало гораздо светлее. На фоне неба вырисовывалась высокая фигура. Я подумала: а как его имя? В этот миг он повернулся к Трууте и сказал:
— Меня зовут Даг.
Как странно: что бы он ни говорил Трууте, все это звучало как объяснение в любви. В его голосе звучала нежность. И тоска. Он действительно мог свести с ума.
— Не удивляйтесь, что я все смотрю на вас, — сказал он Трууте. — Вы очень бледны. А в темноте ведь всегда видно только светлое.
Нет, Брахманн не был красивым обольстителем. Происходило что-то отчаянно серьезное.
Немного не доходя до усадьбы, мы остановились.
— Уже? — спросил Брахманн. С сожалением.
— Да, — ответила я.
Его рука все еще держала велосипед Трууты. Он медлил. Я чувствовала себя лишней. Не было сомнения: в душе его и Трууты бушевала лишь им двоим ведомая буря чувств. Труута боролась с собой изо всех сил. Это было насилием над любовью.
— Лебен зи вооль[38], — сказал Брахманн. Вежливо подождал, чтобы мы подали руку. Мы не подали. Его голова опустилась на грудь. Момент был неприятный.
— Могли бы все-таки мне поверить: не я превратил мир во все это, — сказал Брахманн. Подошел к Трууте совсем близко. Казалось, хотел обнять ее. Все-таки не сделал этого. Отступил на шаг.
— Я был вынужден отказаться от всего, что считал счастьем жизни.
Я не могла иначе, перевела его слова. Напрасно. Его чувства не требовали перевода. Труута не отрывала взгляда от земли. Заставить ее поднять глаза невозможно было никакой силой. Но о ее борьбе с самой собой нетрудно было догадаться. Брахманн понимал это так же, как и я.
— Лебен зи вооль, — сказал он еще раз. Тихо, с нежностью. — Я не забуду вас никогда. Ничего не поделаешь.
Теперь Труута подняла глаза. Лишь на миг. Даже в сумерках ночи можно было видеть ее муку и растерянность.