Так думал мужчина в черном костюме, отмывая ноги в мутно-коричневой воде придорожной канавы. Наконец он встал, подавив в себе чувство неловкости, подвернул штанины и взвалил на плечи узел.
А деревня была совершенно пуста. Свиньи, поднимая головы, смотрели на него белыми сонными глазами, а из окошек, из-за разросшихся комнатных роз и гроздей красного перца выглядывали дети. Они боялись впустить в дом странного прохожего.
На огороде собирали капусту две старухи с измазанными землей лицами. Хотя инженер и не надеялся, что они что-нибудь купят, он перепрыгнул через плетень и бодро спросил:
— А где же остальные?
Старухи, казалось, не слышали. После длительного молчания ответила одна, сгорбленная и кривая:
— В поле — где же еще?
— Когда домой придут?
— Сходи и спроси.
— Я всегда говорил, что русские гостеприимный народ, — Ситска пытался пошутить.
— Для кого гостеприимный, для кого нет!
— Ну, зачем вы так! Я пришел с сарафанами, а вы злитесь!
Старухи вспыхнули, как подожженный можжевельник.
— На полях хлеб осыпается, а он шляется тут! Слушай, барин, убирайся, а то собаку натравлю!
— Боже мой, боже мой! — ужаснулся изумленный инженер и послушно удалился, вежливо приподнимая шляпу.
В других местах просили зайти попозже, приглашали посидеть отдохнуть, угощали квасом, и Ситска почувствовал себя уверенней. До вечера было еще много времени, инженер грустно побродил вдоль берега реки и, вконец уморившись, сел на траву. Крякали и барахтались в воде у берега утки, иногда они ныряли, подняв кверху красные перепонки, а гуси выгибали шеи на берегу и засовывали клювы под крылья. Деревня Ольгово была чистая и зажиточная, у каждого дома резные раскрашенные наличники, перед каждой дверью вытянувшиеся до стрехи георгины. Тут росли фруктовые деревья, а помидоры были большие и мясистые. Не то что в Такмаке.
На мостках над водой сидел мальчишка, ел хлеб с медом и болтал ногами. Он бережно, по одному, облизал пальцы, с которых капал мед, и крикнул:
— Дядя, разве латышей нет дома?
— Каких латышей?
— Или вы разве не латыш?
— Иди сюда, — махнул инженер. — Я не слышу, что ты там кричишь.
Мальчуган долго сидел на мостике, но чужой мужчина больше не звал его. Тогда он медленно подошел, держа руки за спиной и смешно потягивая носом.
— О каких латышах ты говорил?
— Ну об этих… — парень неопределенно кивнул головой.
— Где?
— Ну, не знаешь, что ли? — У мальчишки были кривые зубы. — Там! Видишь, дом с синими окнами, — он показал в сторону деревенской улицы.
— Разве там живут латыши? — воскликнул Ситска.
— А кто же? — удивился мальчишка.
Пока инженер рассматривал дом латышей, мальчишка, скосив глаза, изучал его черный костюм.
— Дядя, — спросил он почтительно, — ты похоронщик?
— Что?
— Ты хоронишь мертвых?
Инженер поднялся и сдул с рукава пушинку — весь берег был в птичьем пуху, как в снегу.
Перед домом латышей осина уже осыпала светло-желтые круглые листья, а на веревке висел клетчатый передник.
Седая старушка впустила Ситска в комнату. Это была матушка Бамбане, а в кровати с высокими спинками лежал с забинтованной ногой ее младший сын, несколько дней назад он наступил на гвоздь.
— Свейки![5]
— Тере-тере![6]
Они долго трясли друг другу руки и говорили как старые знакомые о житье-бытье, о работе, о семьях и о войне. Говорили торжественным тоном. Парень был широкоплечий, светлоголовый, круглолицый и ругал свою ногу и несчастье, которое с ним случилось как раз теперь, в горячее время. Матушка Бамбане стояла, спрятав руки под передник, а сын рассказывал о ней гостю. Девушкой она жила в латышской половине города Валга, эстонский язык давно забыла, в памяти сохранилось только одно слово «kurat».
Да, эстонский «курат» крепкое слово. Русский «черт» и татарский «шайтан» не идут с ним ни в какое сравнение. Может, только финский «пэркеле» да испанский «карамба»! Курат! Пэркеле! Карамба!
Общительный и непринужденный Роман Ситска понравился матушке Бамбане и ее младшему сыну.
Матушка Бамбане сказала, что колхоз у них богатый, на трудодни хорошо платят. Они не обижаются. Аванс им уже дали: пшеничная мука. Еще они надеялись получить зерна, картофеля, овощей. И дыни.
Ситска был изумлен.
— А мы ничего не получили и, кажется, не получим. Я думаю, что часть зерна останется даже под снегом. Это неслыханно!