Наступила неловкая тишина. Ванда Ситска задрала подбородок и сосредоточенно глядела в небо. И чувство неловкости все больше овладевало Кристиной. Было очень, очень стыдно.
— Все?
— Да. Это только замысел, — нахмурившись, извинилась Кристина.
— Понимаю, понимаю. — Ванда снова поглядела в небо. Небо было темным и далеким. — Знаете, дорогая, в этом что-то есть. Что-то очень индивидуальное… Нет, серьезно. Вы можете мне поверить! Да, в хорошем стихотворении, как и во всяком произведении искусства, важны контуры образов, а не копии действительного. Как мимолетное видение… Ну конечно! Лиили не могла этого понять, это для нее слишком тонко. Мне кажется, что на нее дурно влияет Татьяна. Как вы считаете?
Кристина пожала плечами. Ванда нарочно переменила тему? Как глупо все получилось!
— Я ее не знаю.
— Как? Вы ее не видели?
— Видела. Такая, с косами?
— Она самая. Представляете, она не переваривает моего сына! У меня есть причины думать, что она восстанавливает Лиили против Гуннара. А то с чего бы это их отношения так изменились? И мой супруг, Роман Ситска, который так хорошо относится к людям, сказал про эту женщину: «Змея!» Представляете, Роман сказал «змея»!
Огромная луна выкатилась из-за верхушек деревьев, осветила темные тучи и окантовала их своим светом.
— Идете с работы? — Ванда уже жалела, что посвятила этого сверхнаивного ребенка в свои семейные дела. «Еще, пожалуй, расскажет другим, и Гуннар узнает».
— С работы и на работу, — ответила Кристина.
Ванда не поняла.
— Поем, и снова нужно идти в поле.
— Скоро ночь!
— Комсомольские звенья работают и ночью.
— Но ведь вы не комсомолка.
— Я работаю в их звене.
— Это ничего не значит. Вы совершенно не обязаны идти. Как мне жаль современных молодых людей — что хорошего они видят!
— Если не успеем убрать, хлеб сгниет на полях. Вчера выпал снег, и моя мама заплакала.
— Милая деточка, мы-то что можем поделать? Если плакать из-за всех несчастий в мире, можно глаза выплакать.
Но все-таки Кристина должна была идти. Она действительно очень устала, замерзла от медленного хождения с Вандой и мечтала теперь о теплой комнате, горячей пище и чистой постели. Но как ей глядеть завтра в глаза девчонкам? Они были сердечны и добры и старались с ней подружиться. Когда Кристина и Ремсия возили снопы, Ремсия обняла Кристину, покрыла ее теплым платком и спросила:
— А жених у тебя есть?
— Нет.
— Врешь?!
— Честное слово! Ну зачем мне обманывать.
— Ты бик матур[7].
— А у тебя есть? — в свою очередь спросила Кристина.
— Мой парень ушел на фронт, — и она пообещала показать Кристине карточку. — У него волосы рыжие.
Кристине вспомнился Рыжик, их проводник, который шагал рядом с телегой, влюбленно смотрел ей в глаза, называл ее «Тчечек» — красивый цветок, будто забыл все остальные слова. Боже, как давно это было, сто лет назад!
Не только Ремсия, все девушки хорошо относятся к Кристине. Они взяли ее в свою бригаду, приглашают ее на танцы. Разве может не пойти Кристина, когда вся деревня работает, даже дети, даже больные и старики. А как они работают! Молча, отчаянно и самозабвенно!
Ванда Ситска проводила Кристину до самой калитки.
— Благодарю вас от всего сердца. Это был прекрасный вечер, — сказала она и после некоторого раздумья прибавила: — Только прошу вас об одном — пусть этот разговор останется между нами, хорошо?
Кристина кивнула. Об этом Ванда могла бы не говорить!
Дома Популус ставил на сапоги рубчики. Это были уже не сапоги, а одни сплошные рубчики. У Еэвы болел зуб, а Тильде жарила картофельные оладьи.
Оладьи! Немножко жиру, сырой натертый картофель, чуточку муки. От одного запаха кружится голова! А до чего вкусна пшенная каша! Кристина теперь часто удивлялась, что раньше, в мирное время, у них так много денег уходило на еду. Странно, почему они никогда не варили мучную похлебку? Вкусно и дешево!
— Мам, покушать есть что-нибудь? А то я тороплюсь.
— Куда?
— Обратно. Все идут.
Тильде рассердилась. По ее мнению, тяжелый труд был не под силу Кристине. Тильде велела девушке разуться и налила в таз теплой воды.
Популус поднял укоризненный взгляд, и Еэва скорчила кислую мину. Тильде поняла их взгляды совсем по-другому и сказала:
— Я понимаю, что надо идти. Раз надо, пойду сама…
И пошла. От этого Кристине было очень неловко, особенно перед Еэвой и Популусом. Но разве она виновата, что мать пошла?
Тяжелая усталость разлилась по всему телу, и Кристина с отвращением думала о холодной ночи и размокших полях. Она ела с жадностью, заглатывала непрожеванные куски. И где-то в груди стало больно. А Еэва, держась за щеку, с мычанием ковыляла от нар до двери и обратно, закатывала глаза, время от времени выходила во двор, надеясь, что на холоде боль пройдет. Ничего не помогало. Тогда она уткнулась головой в подушку и стала громко плакать. Кристина хотела ее утешить и гладила по спине, но от этого Еэва плакала еще громче, потому что вспомнила своего сына Аади. Такого, каким видела в последний раз на фабричном дворе, худого мальчишку, с нежными, как у девочки, щеками, с ружьем в руках.